Николай Карташов – Станкевич (страница 28)
Вновь последовали встречи. Но, к сожалению, кроме взаимного разочарования, они ничего не принесли. После нескольких мучительных сцен, сопровождавшихся долгими объяснениями и морем слез, Станкевич и его подруга решаются завершить роман мирным разрывом.
«Она поехала отсюда без всякого укоризненного воспоминания… Но, Бог над нею! Я не люблю ее; память о ней будет мне вечно дорога… Кончено! Любовь уже не существует для меня. Я узнал, чем оканчивается страсть двух людей, предающихся всею полнотою чувства без предосторожности, без кокетства, без боязни друг другу! Знаю, как ничтожно делается это чувство впоследствии, когда в груди, которую прижимаешь к своей, находишь сердце иное, чуждое тех святых дум, которые так любишь! Знаю, как мучительно видеть любовь к себе существа, полного всем прекрасным, полного чувствами какого-то высшего мира, — видеть, не разделяя ее!» — с грустью подвел итог Станкевич.
Вообще нашему герою, вероятно, не слишком трудно было расстаться со своей подругой, о чем он, словно победитель, написал в одном из своих писем: «Как отрадно разбить упоительный сосуд, поднесенный любовью, и сказать: я выше толпы счастливцев, я имею право сделать упрек судьбе…» И далее прибавил: «Есть прелесть в отчаянии, с которым смотришь на прелестное создание, с которым никогда, никогда не соединишься, с которым разлучила тебя твоя мысль, высокая, благородная!»
Так завершилась эта короткая, словно бабье лето, любовная история. Один из исследователей русской общественной мысли XIX века и, в частности, некоторых страниц жизни Станкевича, Михаил Гершензон в своей книге «История молодой России» писал: «В этом эпизоде для нас важно не то, что Станкевич не полюбил своей знакомки, — в этом человек не волен, — а то, что, ощутив приближение действительного чувства, он поспешно ретировался. Вся его хитрая расчетливость — не что иное, как средство замаскировать собственную трусость; очевидно, любовь манила его лишь в отвлечении, реальная же страсть пугает его пуще всего».
С оценкой Гершензона можно согласиться, но лишь отчасти. Дело здесь не в трусости Станкевича. А скорее в том, что он не хотел разрушать чужую семью, в которую, сам того не желая, вторгся. Человек глубоко религиозный, Станкевич видел в своих действиях большой грех. Этого не допускали и его искреннее и горячее сердце, и положение того философского и нравственного кодекса, который он сам, подобно селекционеру, прививал членам своего кружка.
Станкевич признавал чистую и светлую любовь. Он готовил себя к любви искренней и возвышенной. И вроде бы еще не зажила в нем недавняя любовная рана, а он, в промежутках между университетскими занятиями, бурными философскими и литературными спорами в кружке, вновь мечтает о любви.
Осенью того же 1833 года он сообщает Неверову: «В твою грудь полагаю еще одну тайну, которая для многих уже не тайна. Меня любит одна девушка, которую я люблю братскою любовью от всей души, но к которой более ничего не чувствую. Что может быть отраднее, как беседа с нежною, кроткою душою, после волнения бурного, после разрыва с миром! Но я должен, следуя правилам чести, лишать себя этого удовольствия. Если б эта девушка была на манер многих московских, хотя и с добрым сердцем и с маленькою способностью чувствовать, я бы не опасался никаких последствий. Но она любит, как только женщина, неиспорченная ложным воспитанием, может любить, она любит, потому что создает идеалы и в их таинственном свете созерцает людей. Она любит так, что я опасался иногда за жизнь ее… но я делаю вид, что этого не замечаю, и ты, если будешь писать к ней о счастье, не подавай виду, что ты знаешь что-нибудь. Я должен подавить эту страсть, развлечь ее, если можно, не позволить себе наслаждаться часто братской беседой. Ты сам знаешь ее, знаешь, что нельзя ее не любить, и знаешь, что не всякий, впрочем, может, как говорят все,
Станкевич не называет имени девушки, но Неверов знает, о ком идет речь — о Наташе Беер, сестре друга Станкевича. В доме Бееров Станкевич бывал часто и, видимо, во время этих визитов Наташе приглянулся и полюбился этот симпатичный молодой человек с тонким одухотворенным лицом, живыми карими глазами, ниспадающими до плеч черными волосами. «Можно себе представить, как подобный молодой человек мог действовать на воображение пылких и мечтательных девушек 30-х годов, воспитанных на романтической литературе», — писал в начале прошлого века еще один исследователь жизни Станкевича — Корнилов.
Наташа Беер тоже была девушкой приятной наружности. Вдобавок девушкой умной, с мечтательным характером. Она хорошо знала литературу, любила стихи Пушкина, Гёте, Шиллера, писала акварели. Со Станкевичем ей было интересно проводить время. Но довольствоваться с ним лишь дружескими, братскими отношениями Наташа не хотела. Девушка мечтала о нечто большем.
Станкевич же, наоборот, рассчитывал только на дружеские отношения с ней. И всячески пытался обратить любовь Наташи именно в такое русло. Не более. Он даже разработал план, о котором поведал Неверову:
«Впрочем, теперь она стала поумнее, занимается делом, и я надеюсь постепенно обратить эту любовь в дружеское расположение. Но надобно делать это осторожно: во-первых, не давать ей виду, что я знаю о ее страсти, чтобы не огорчить равнодушием, или не усилить ласковым обращением эту привязанность; во-вторых, обходиться с нею, как с другими, не любезничать и пореже навещать: не навещать нельзя, да и бесполезно! И вот я вырываюсь из объятий земной, чувственной любви и останавливаюсь перед кротким существом, которого дружба могла бы мне быть так сладостнее и Богу его! Если бы даже это была тихая… любовь, я был бы очень доволен и не опасался бы; опять, люби я сам, либо истинно, пламенно, прекрасно бы было обоим погибнуть в огне этого возвышенного чувства. Но я, повторяю, люблю ее, как брат может любить сестру».
В минуты творческого вдохновения Станкевич пишет стихотворение, озаглавив его «Две жизни» и предпослав ему эпиграф из Шиллера: «Что стоит жизнь без сияния любви?» В стихотворении две героини — его возлюбленная из «деревенского» романа и Наташа Беер. Оно и посвящено им обеим:
В этих строках не столь сложно узнать и деревенскую подругу, и Наташу. Первая роскошна, чувственна, ее он страстно лобзал; вторая — небесная, святая, на которую он молился.
Станкевич полагал, что его план по установлению «братских отношений» с Наташей реализовывается как нельзя лучше. Правда, в реальности все складывалось и так, и не так. Но чтобы узнать, где получалось «так», а где «не так», перенесем наше повествование на пару лет вперед и заглянем в год 1835-й.
Именно в начале этого года в Москву приехали из тверского имения Бакунины: отец и двое его дочерей — Татьяна и Любовь. Бакунины обосновались у Бееров, куда захаживал Станкевич со своей студенческой братией. А с появлением двух новых девушек его компания вообще стала постоянно гостевать у Бееров.
Как раз в это время и у Наташи рождается свой план. Чувствуя, что ей не удается причалить Станкевича к своему берегу, влюбить в себя, она решила «подарить» или «передать» его Любе Бакуниной.
Ох уж эта неразгаданная и непредсказуемая тайна женской души! Однако была ли со стороны Наташи благородная жертвенность, стремление осчастливить подругу или, наоборот, таким «способом» она хотела осчастливить себя — сегодня, через расстояние почти двух столетий, мы, увы, не найдем точных ответов на эти вопросы. Тогда, как известно, «дарение» состоялось. Между Станкевичем и Любовью Бакуниной завязалась теплая дружба, переросшая вскоре в любовь.
Об отношениях Станкевича и Любы еще пойдет речь. Пока же завершим рассказ о Наташе Беер. «С Наташей сделалась страшная перемена, — напишет он Неверову в марте 1835 года, — когда она узнала… что Любовь может быть любима мною… Она сама не знала до сих пор цены той жертвы, которую думала принести. Болезнь ее возвратилась со всеми припадками, головная боль, боли в боку, и всему причиною моя ветреность, мой эгоизм, моя неделикатность!» И далее: «Это — святая девушка! Боже! может быть, страшное угрызение готовится мне на всю жизнь… но Он милостив!»
Действительно, Наташа не предполагала, что Станкевич мог полюбить Бакунину. Для нее это был удар, она впала в болезненное состояние. К счастью, все обошлось благополучно. Наташа не бросилась в омут и не сошла с ума. Через некоторое время она встретила свою любовь, вышла замуж. Ее супруг Владимир Ржевский впоследствии стал крупным чиновником и сенатором.
Вообще Станкевич был неравнодушен к представительницам слабого пола. В его сохранившихся записях есть много мест, связанных с женщинами. Вот что он сообщал в рождественском письме из Удеревки Неверову: «Чтобы не упустить ни одного оттенка деревенской жизни, чтобы не потерять никакой поэтической стороны ее, мы гадали. Несмотря на резкий ветер, морозную ночь, девицы выходили в шубенках наводить зеркало на месяц и бросать башмаки за ворота, причем я обязанностью считал греть такие ножки, которые удобнее могли поместиться в руке моей».