Николай Каразин – На далеких окраинах (страница 37)

Работники-киргизы, теперешние товарищи Батогова, относились к нему презрительно, с каким-то озлоблением, словно он отнимал у них хлеб или подрывался под их благосостояние... Они смотрели на «русскую собаку» свысока: это был раб и только, а они — работники. Хотя действительной разницы было очень мало. Также, как и Батогова, так и любого Каримку, Малайку и Шафирку мирза Кадргул мог запороть нагайками до смерти, мог просто зарезать и никому не держать ответа. А относительно работы они были уравнены совершенно: также таскали воду из колодцев, также целые дни ничего не делали, лежа на брюхе в степи на каком-нибудь бархане и поглядывая, как бы бродяга волк не подкрался к необозримым отарам хозяйских баранов.

Но эти работники были мусульмане; правда, такие, что смешивали Магомета с самим Аллахом, не знали ни одного стиха из Корана, не видывали никогда даже этого Корана, не знали вовсе, чем именно их вера отличается от какой-либо другой, но знали только, что они мусульмане, правоверные, а он, известно, «русская собака». Ну, и довольно.

Они гораздо ревностней стерегли пленника, чем сам его хозяин: и если бы Батогову удалось убежать, то они сочли бы это самым тяжелым личным оскорблением.

Находясь вечно глаз на глаз с пленником, они составляли такую бдительную стражу, провести которую было почти невозможно, я говорю почти, потому что действительно невозможного существует весьма немного.

Это препятствие более всего затрудняло и Батогова, и его изобретательного Юсупа. Вот главная причина, почему мирза Юсуп так долго обдумывал свою думу.

Только два исхода могла бы иметь попытка к бегству: или полную удачу, или же смерть. Середины не было вовсе.

Юсуп находил еще, что, принимая все это в соображение, дело делать еще было не время.

Раз вечером, когда солнце только что село и в воздухе стало свежеть, Батогов, с большим козьим мехом на спине, шел от колодцев, направляясь к большой ставке своего хозяина. Тяжелый мех, наполненный водой, сильно нагнул ему спину, и его босые ноги выше щиколотки уходили в сыпучий, еще не успевший остыть песок.

Рядом с ним ехал, на одном из добытых ослов, другой работник-киргиз, перекинув через седло еще два, полных водой меха.

Поблизости колодцев песок был очень сыпуч и на нем трудно было прочно установить кибитки и желомейки: изредка налетевшим ветром вырывало небольшие колки, и эти переносные жилища легко могли быть снесены с занимаемого ими места. По этой причине аул расположен был несколько поодаль, там, где грунт был тверже и можно было вбивать колья для коновязей, у которых стояли на привязях хозяйские верховые кони.

Подходя ближе, Батогов заметил, что близ ставки мирзы Кадргула стоят два усталых коня, видимо, пришедших издалека. В одном из этих коней он узнал своего Орлика. Он так обрадовался, что разом прибавил шагу и, несмотря на свою тяжелую ношу, чуть не бегом пустился к задним кибиткам, где помещались жены мирзы Кадргула, по требованию которых он и ходил к колодцам.

Ехавший с ним киргиз тоже подогнал своего осла, удивился, откуда взялась прыть у «русской собаки», и сказал:

— Ты что же это? Другой раз я тебе два меха навалю. Ты сильней моего осла.

Батогов опомнился и пошел тише.

В кибитке у мирзы Кадргула собралось довольно многочисленное общество. Джигит мирза Юсуп приехал издалека, он, вероятно, новости привез, будет чего послушать... А кочевники вообще страстные любители новостей всякого рода.

Не успел мирза Юсуп слезть с лошади, не успел он произнести обычное «аман», не успел ему тем же ответить мирза Кадргул, вышедший к нему навстречу, а уже весть о приезде джигита разнеслась по всему кочевью...

— Юсуп приехал.

— Какой Юсуп?

— Джигит, что бежал от русских.

— Ну!..

— Мирза Юсуп!.. Где он остановился?..

— Эй! Поедешь мимо, скажи Осману: Юсуп приехал.

Вот говор, который, почти с быстротой электрической искры, пробежал от кибитки к кибитке, от аула к аулу. И вот все, кто только могли, по своему положению, войти гостем в кибитку мирзы Кадргула, собрались послушать рассказ приезжего джигита.

Полы большой хозяйской кибитки, широко и просторно расставленной на возвышенном месте, были приподняты, и ветер свободно проникал во внутренность жилища, освежая его душную атмосферу. Верхняя кошма была тоже откинута, и ровный мягкий свет вечернего неба, проникая сквозь решетчатые ребра крыши, сверху освещал сидящие полукругом оригинальные фигуры. На главном месте, на мягком слое ватных одеял, прислонившись спиной к кибиточным решеткам, сидел сам сановитый хозяин; неподалеку от него сидел мирза Юсуп, еще не успевший отряхнуть пыль со своего верблюжьего халата. Лицо его было тоже все в пыли и закопчено, над правым виском виднелся довольно значительный шрам, шрам новый; и когда кто-то, заметив эту новую прибавку, спросил: «А где это пророк послал тебе новую милость?» Юсуп уклончиво отвечал: «Так, случай тут был неподалеку».

Мирза Юсуп и все гости успели уже рыгнуть по второму разу.

Рыгание выражает то, что гость вполне удовлетворен угощением хозяина и наелся до последней степени. Позабыть рыгнуть значит показать себя человеком, совершенно не знающим приличия. Рыгать слишком часто, это тоже могут принять за слишком уж усиленную лесть, и потому тут тоже должна быть своего рода сноровка, которую и изучают вместе с остальными правилами азиатского этикета.

Итак, гости рыгнули уже по второму разу. Мирза Кадргул погладил свою седую, клинообразную бороду и велел убирать большое глиняное блюдо с остатками вареной баранины. В настоящую минуту из рук в руки переходила чашка с крепким кумысом, мастерски приготовленным самой старой Хаззават. Кумыс этот пили небольшими глотками, иные цедили сквозь зубы, ухватившись жирными губами за края чашки. Красивый мальчик, лет четырнадцати, возился у тагана с кальяном, раздувая в его сетке горячие уголья.

Вокруг кибитки собралась большая толпа и все старались протиснуться как можно ближе к решеткам, чтобы лучше слышать, о чем идет речь в жилище мирзы Кадргула.

— Так ты говоришь, что две тысячи кибиток? — спрашивал мирза Кадргул.

— Пожалуй, что и за третью хватит, — отвечал Юсуп. — Снялись, говорят, еще в прошлом месяце; теперь должны уже к самой Сыр-Дарье подходить.

— Отступники! Одно им слово, — заметил один из гостей, старый мулла Ашик. — И что их тянет к русским? Давно ли от них к Хиве перебрались, а теперь опять к ним перекочевали.

— А тогда другое было дело; тогда у них в Казале какой гусь начальником сидел!..

— Какой такой?

— Да совсем бешеный.

— Это Соболь-тюра, что ли?

— Да, он. От него и дальше Хивы забежишь. Мы слышали, в ту пору и русские купцы куда-то собирались откочевывать.

— Ну что же, хан как? — спросил опять мирза Кадргул. — Сердит очень; ведь ему это чистый убыток?

— Да, прибыли мало; да как их остановишь? Силой не возьмешь. Ведь почти три тысячи кибиток, тоже свою силу имеют. Да опять же и с русскими не хочет ссориться. Сказано — не тронь, ну, он и не трогает.

— Да, — вздохнул мирза Кадргул на всю кибитку, икнул и протянул руку за кальяном.

— В Бухару послы русские приехали, — сказал мирза Юсуп.

— Что такое еще?

— Да мир настоящий затеяли. Музаффар совсем в дружбу к ним лезет. На прошлой неделе еще, говорят, два конских вьюка золота отправил к ихнему губернатору.

— Эх! — вздохнул старый мулла Ашик, — Не по нашим дорогам это золото ездит.

— Ну что же? Всего себе не захватишь. Мир-то, ведь, велик, — заметил мирза Кадргул.

Кальян усиленно хрипел, переходя из рук в руки; угасающие уголья на тагане слабо потрескивали. В кибитке на несколько минут воцарилось полное молчание. Только слышно было, как тяжело дышала и перешептывалась толпа, вплотную налегшая на наружные решетки кибитки.

— Ну что, — наклонился к хозяину Юсуп, — этот у вас как, не балуется?

Он показал на Батогова, мелькнувшего близко, почти у самых стен.

— Ничего, работник хороший.

— То-то, хороший, а вы его поберегайте, выкупу за него никакого не будет: простой сарбаз; об нем, чай, и думать позабыли русские, а он вам, ежели не слишком налегать будете, еще лет тридцать, как добрая лошадь, прослужит.

— Вчера в степь за верблюдами ездили, — начал мулла Ашик, — его тоже с собой брали; лихо на коне ездит, получше кое-кого из наших.

— Гм, — подумал Юсуп, — посади его на добрую лошадь, хоть на Орлика, да дай ему оружие хорошее, да и выезжайте, хоть по два на одного, тогда и увидите, что это за наездник. Жаль вот только, — произнес он вслух, — что вера у них эта... Если бы его, как есть, в нашу перевести.

— А что? — спросил мирза Кадргул.

— Я говорю потому, — сказал Юсуп, — что он сам говорил мне как-то: «Я бы совсем в вашу веру перешел, мне уже теперь о своих и забыть-то надо, если бы только бить меня ни за что, ни про что перестали, да работы было бы поменьше, а то иногда не под силу приходится».

— Не под силу приходится, — проворчал за стеной киргиз-работник. — Небось, нынче меня так обземь ахнул, что до сих нор бока ломит.

— На соленых болотах, у Сайгачьего лога, болезнь какая-то на баранов пришла.

— Вот уже это беда наша совсем.

— В темир-каикских аулах колдуна зарезали.

— Это не желтого ли иранца?..

— Его самого. Всех четырех жен Курбак-бия перепортил. Сам бий почти целый год в отлучке был; приезжает, а они все вот какие ходят... — Юсуп показал рукой на аршин от своего желудка. — А там и посыпало!.. Одна так даже двух сразу.