Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 77)

Все опять замолчали. Ребятам было непривычно обсуждать поведение своих товарищей при начальстве, а начальству — Гришанкову и Фоминскому — подумалось, что не стоит сейчас, при первом распределении КТУ, заострять внимание ребят на конфликтных ситуациях. Ведь последнюю неделю февраля ребята по собственному желанию поочередно оставались сверхурочно, без дополнительной оплаты, и вырвали программу месяца!

— Не все одинаково работали, — гнул свое Вадик. — Неужели Измайлов должен получить такую же зарплату, как Толя?

— Ты меня не задевай, — огрызнулся Измайлов.

— Как это тебя не задевать? — усмехнулся Серегин. — Ты что, не от мира сего?

— Да ладно вам, Василич, — вымученно улыбнулся Петя.

Гришанкову вдруг стало жалко подавленного всеобщим осуждением сборщика. Он вспомнил, что в других бригадах цеха — не коллективных, как эта, — весь разговор тратится на выбивание у мастера большей оплаты по разным нарядам. Здесь же — по одному, общему на всех наряду — подобным и не пахнет. Идет откровенный товарищеский разговор о работе, об отношении к ней, а не о деньгах.

— Мое мнение такое: нечего потакать, — спокойно говорил Вадик. — Кроме Измайлова есть еще два приятеля. Член бригадного совета Штеменко и рохля Крушин. Практически из-за них мы и работали сверхурочно. Так что им тоже следует понизить КТУ. На две десятых каждому.

Понижение КТУ на две десятых — понижение зарплаты Измайлова рублей на сорок, а Штеменко и Олега, как специалистов высшего разряда, — на все пятьдесят. И все знали, что отобранные за безделье деньги не уйдут на сторону — будут распределены цеховым бюро труда и зарплаты между теми членами бригады, которым не понижен КТУ.

— А вот Толику, самому молодому и самому старательному, надо повысить коэффициент, — продолжал Вадик, и все внимательно слушали его.

— Правильно, Вадька! — горячо поддержал бригадир. — Хватит церемонии разводить. Так и записываю: Штеменко, Измайлову и Крушину понизить КТУ, Толику повысить. Ты согласен, Тарас?

— Согласен, — опустил голову сварщик. Жену его сегодня ночью увезли в роддом, деньги сейчас нужны, как никогда, но что здесь скажешь? Сам виноват.

— Игорь! — недоуменно воскликнул Фоминский. — У Штеменко жена рожает. Ему для ребенка покупать надо!

— Довольно о молодых семьях! — бросил Вадик. — О семьях положено думать, когда к верстаку идешь, а не к кассе.

Вот и все: бригада решила — не встревай. «Может, это и есть самый главный путь, на который призвана натолкнуть новая форма бригадной организации? — подумал Гришанков. — Все мы добренькие, все мы жалостливые, но стальные законы экономики требуют строгого исполнения своих обязанностей всеми, без исключения, работниками. Поблажка одному гарантирует лишь сбой в цепи производственных отношений. Сегодня мы простим Штеменко, Крушина, Измайлова, завтра пожалеем других — и пошел развал, а не работа».

Он встретил испытующий взгляд Серегина и быстро отвернулся: вспомнился недавний разговор с Гором, и стало как-то неловко смотреть в глаза мастеру. Подумалось: а ведь он предал Серегина — мелко, себялюбиво, подло предал. И сразу стало горько на душе. Сказав всем: «Хорошо, продолжайте без меня», он направился к двери.

Зная, что все смотрят ему в спину, у порога он обернулся и, покаянно глядя в устало прищуренные глаза старого мастера, добавил:

— За смелые и решительные действия по выполнению месячного задания я премирую бригадира Михайлова ста рублями. Членам бригады и моему заму Фоминскому — по семьдесят.

— Ура! — все бросились «качать» бригадира.

Семен Яковлевич уныло брел вдоль конвейера и думал, что вот еще одна весна наступила, тридцать шестая в его жизни. Радоваться? Или грустить?.. Бог знает… Вроде весна! А как подумаешь, что еще одна, так сразу становится неуютно — уходят, уходят теперь весны, а не приходят.

Он посмотрел, как бригада Жени Паинцева наводит последние штрихи на готовой рвануться в жизнь машине, и вышел из корпуса. Он не отдавал себе отчета в том, для чего и зачем идет в партком, он лишь думал, что конфликтовать с Гором никак не входит в его планы. По авторитету и власти на заводе Александр Ефремович стоит вровень с директором, и сталкиваться с ним — значит обречь свое дальнейшее продвижение по службе на неудачу. Но он шел и шел, преодолевая самого себя, прямо по лужам.

Только войдя в здание заводоуправления, он четко понял, зачем идет. И сразу стало легче. Что такое карьера, подумал он, когда жизнь проходит. И нужна ли она, карьера ради карьеры? Разве неинтересно в наше сытое время быть просто честным человеком, которых пока еще не так уж и много… Он с легкой улыбкой вошел в кабинет секретаря парткома, терпеливо подождал, пока Гор не решит несколько вопросов с руководителями двух отделов, и после этого с такой же легкой улыбкой сказал Александру Ефремовичу:

— На парткоме я не дам Серегина в обиду. Виноват один Тароянц. Мои комсомольцы были правы.

— Та-ак?! — привстал Гор. По лицу его пошли бурые пятна. — Значит, позволим мальчишкам отпускать шпильки в наш адрес?

— Эти мальчишки делают заводу программу, — спокойно ответил начальник сборочного цеха. — Эти мальчишки тащат на себе то, что сейчас называют экономической политикой партии. Эти мальчишки делают дело, и мешать им — класть голову под топор. Свою голову! — добавил он все с той же легкой улыбкой. И не спеша направился к двери.

— Вот именно, свою! — остановил его грозный голос Гора. — Ты, Семен, прикрыл Тароянца. Ты не сообщил директору о сумме брака. Ты списал брак на издержки производства.

— Я вас уважаю, Александр Ефремович, — взялся за ручку двери Гришанков. — И вы меня уважайте. Не думайте, что я пентюх… Да, в этом вопросе я виноват. Это была моя последняя ошибка. Но и вы виноваты. Вы тоже выгородили Вагана. Вы тоже скрыли от директора сумму брака. И плюс порекомендовали Вагана на должность начальника отдела. Так что не ройте под меня. Иначе и вам будет плохо.

— Мне плохо не будет. Я без пяти минут пенсионер!

— Тогда желаю вам долгих лет жизни.

И он вышел в приемную, улыбнулся секретарше Гора, вздохнул: весна!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Слышишь, когда ты научишься путем шаблон класть? — в сердцах спросил Олег своего напарника Толю. — Видишь, какие обрезки у тебя получатся?

— Ведь думал, — склонившись над стальным листом, смущенно пробормотал Толя — тонкий белобрысый паренек.

— Думал индюк, — буркнул Олег, показывая напарнику, как надо правильно расположить на листе шаблоны. — Здесь за забывание денег не платят, — уже по-стариковски ворчливо добавил он и тут же запнулся: опять деньги на языке! Торчат, словно кость в глотке.

Не сегодня и не вчера, а постепенно — вот уже всю половину марта — Олег с недоумевающей усмешечкой ощущает холодность к деньгам: куда-то пропало их боготворение. Что с ним, почему, из-за чего произошел такой странный переворот в сознании — ему неясно. Одно лишь видит: после первого распределения КТУ слово «деньги» приобрело совсем другой смысл. В бригаде его теперь употребляют как оценочный показатель общей работы, а не твое — мое — личное. Да и как здесь делиться, когда все работают на общую зарплату? А после памятной сверхурочной работы все как наскипидаренные пашут. И опять же не из-за денег, а просто неудобно: не будешь же стоять каланчой, когда твой напарник трудится? Даже как-то непривычно… А ведь денежки не просто бумажки с цифрами. Это ласкающие душу мечты. Они скрашивают монотонность работы: руки делают, а в голове — розовым сиянием — день получки, магазины, одежонка разная, красивая — вот что такое денежки…

— Олег, сейчас правильно? — Толя стирал со лба капельки пота.

Тот вяло кивнул. Вот взять, к примеру, этого юнца Тольку. Ему абсолютно безразлично, сколько получит, когда получит, благосклонный взгляд бригадира для него важней всех зарплат на свете. А Штеменко, гений электрода! У сварщиков вторым человеком после бригадира был и здесь начал под влияние Игоря попадать. Что за фокус? Вместо того чтобы, как порядочному отцу, недавно заимевшему второго ребенка, лишний разок о денежках покумекать, похлопотать у Гришанкова большую квартирку, он все чего-то считает с Игорем, пересчитывает — резервы ищет… А Вадька! Студент, поэт и дармоед! Нельке Свешневой золотые сережки подарил, а Нелька, дура, не взяла… Комики!

— Как делишки? Помочь? — подлетел Штеменко: роба на груди распахнута, во всем теле — та мускульная напряженность, какая бывает в горячке спортивного азарта.

— А у вас как? — поинтересовался в свою очередь Олег.

— Четвертую балку собираем! Сейчас Петька станет ее варить.

Да, плавно текла мысль Олега. Две недели всего потолкались в марте, а планчишко идет с опережением…

— Тпр-р-р! — сперва услышал этот извозчичий звук, а потом дикий визг тормозов Олег.

В сантиметре от него, словно осажденная удилами кобыла, замер электрокар. Копцов испуганно оцепенел: не ожидал, что кар остановится так близко от сидящего на корточках Крушина. Наверно, тормоза барахлят.

Ослепленный угрюмой злостью на постоянное лихачество Копцова, Олег вскочил, точно сорванный пружиной.

— Идиот! — бросился он к побледневшему электрокарщику, схватил его за телогрейку.

— Вы что, ребята? Перестаньте! — подбежал к ним высокий парень в спецовке.