Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 74)

Гришанков внимательно смотрел на осунувшееся лицо старого мастера. Сколько раз он видел в кино, как молодые солдаты Отечественной падали — преломившись — на смертельных полях, и ни разу ему в голову не пришло, что не все они пали. И вот один из них — сухой, сгорбленный, старый. Пять боевых орденов имеет, а это не шутка — пять боевых орденов. И один — мирный.

— Посидите здесь, Семен Яковлевич, — сказал в дверях Серегин. — Подумайте. А Михайлова не трожьте. Получится у него.

В вестибюле заводоуправления Андрей Васильевич перчатками смахнул с ботинок снег, снял шапку, пригладил волосы.

Гор разговаривал по телефону. Он кивком указал Серегину на ближайший стул.

— Ну, Андрей, рассказывай, как дела в цехе? — без вступления начал Александр Ефремович, положив трубку.

— Зачем позвал, Саша? — вполголоса спросил Серегин, с грустью глядя в лицо старого напарника по плотницкой бригаде. Как быстро бегут годы — можно определить только по старым друзьям. Они — словно отражение времени.

— Дело давнее, декабрьское, — вздохнул Гор. — Помнишь брак восьми балок экспортного исполнения?

— А как же, — встрепенулся Серегин. По правде говоря, он уж и думать забыл о последнем «подвиге» Тароянца. Вроде все прошло, дали Вагану выговор, перевели на другую работу.

— Так вот, Андрей… — замялся Гор, внезапно тоже увидев в парторге старого товарища по плотницкой бригаде. — Не хотел я давать ход этому браку, но, видно, придется. Та ваша «молния» посеяла нехорошие тенденции в коллективе завода. Особенно в комсомольских и партийных организациях ряда основных цехов.

— Какие тенденции? — с искренним удивлением спросил Серегин.

Они короткое время непонимающе смотрели друг на друга. Первым отвел взгляд Гор. Тридцать пять лет знает он Серегина и никак не может разобраться в его таком вот полудетском удивлении. Что оно выражает? Наивность? Незнание тайных токов человеческих отношений? Или расчетливый ход, призванный вызвать собеседника на ненужную для того откровенность? Ведь не обо всем, что знаешь, надо говорить открыто. Нельзя же ему, секретарю парткома, явно выражать недовольство действиями комсомольцев сборочного, которые, в сущности, вели себя принципиально.

— Скажи мне, зачем мы, партия, здесь на заводе? Нет, погоди, сам отвечу. Мы здесь затем, чтобы совместно с администрацией решать проблему государственного плана. Мы обязаны помогать администрации, верно?

Серегин утвердительно кивнул. Удовлетворенно приняв его ответ, Гор строго продолжил:

— А мы порой мешаем администрации нормально функционировать. Ей виднее. Они — инженеры, руководители, спецы. Мы, возьми ты в свою седую голову, должны помогать им!

— Не надо, Саша, отрывать партию от производства. Мы, партия, и есть те самые инженеры, руководители, спецы.

Теперь Гор отчетливо понял: общего языка с Серегиным не найти. Хоть и старый друг Андрей, но дело — то самое, которому он отдал всю свою жизнь, требует сейчас решительного действия. Хватит! Из-за этой «молнии» вся нормальная работа пошла наперекосяк. Даже парторги начали пикироваться с начальниками: им, видите ли, штурмовщина не нравится! А кто ее породил — штурмовщину? Не сами ли и породили! Вместо того чтобы мобилизовывать рабочих на плодотворный труд, они начали выискивать просчеты в организации.

Он хмуро открыл ящик стола, протянул Серегину два листа бумаги.

— Это объяснения браку балок. Одно твое, другое Тароянца. Мне их еще в прошлом году передал Гришанков. Прочти и ответь, почему ты ввез балки так поздно? Почему ты не выполнил приказ заместителя начальника цеха?

Этого Серегин никак не ожидал: что ж такое? Выходит, не Тароянц виноват в браке!

— Саша, пойми, не мог я ввезти балки ровно в семь утра. В балке четыреста килограмм, руками ее не втащишь. Тут погрузчик нужен, электрокар. А ими распоряжается начальник смены. Я к нему обращался, он сказал, что у кар и погрузчиков с утра получасовая профилактика.

Гор мысленно усмехнулся: заюлил старый перец. А когда вместе с мальчишками решался на выпуск «молнии», юлил? Наверно, держался этаким воплощением святости: мол, вот мы какие честные да хорошие…

— Понимаю тебя, Андрей, — сокрушенно вздохнул Александр Ефремович. — Но как мне, объясни, растолковать это парторгам, которые очень интересуются последствиями вашего, ставшего знаменитым брака? Мне уже начали в глаза тикать. Дескать, я подставил Тароянца, а тебя, старого друга, прикрыл. Развел на заводе кумовство.

Гор встал, показывая этим, что разговор окончен. Ему надоело смотреть на поникшую голову Серегина. Но чтобы окончательно, как ему казалось, добить Серегина, чтобы пресечь его дальнейшие попытки влияния на сознание сборщиков, он строго сказал:

— На заводе идет коренная перестройка механизма хозяйствования, а ты отвлекаешь молодежь на какие-то мелкие неурядицы… Сейчас некогда, но в начале марта придется мне собрать партком по браку восьми балок… Не могу я спустить это дело на тормозах. Не могу, как коммунист! — с нажимом выдохнул он парторгу. И, провожая Серегина под руку до двери, тихо добавил: — Потолкуй по-доброму с Гришанковым. Пусть на парткоме он перекинет часть вины за брак и на начальника смены. Пусть он молчит о сумме брака.

Придя домой, Серегин сразу разделся и лег в кровать: перед глазами снова возник тот давний декабрьский день, когда в «аквариум» залетел Тароянц и грубо наорал на него.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Не имея опыта руководящей работы в производственном коллективе, Игорь, словно в потемках, блуждал в поисках контакта с Олегом, с Измайловым, со Штеменко. Всю первую декаду февраля в бригаде стоял сплошной крик — мало заплатили за январь. В придачу к бригадным неурядицам ему как члену комсомольского комитета завода приходилось то и дело бегать по механическим цехам — помогать комсоргам в организации комсомольско-молодежных бригад, становящихся на рельсы нового экономического направления. Наконец, у него дошли руки и до чугунолитейного цеха, в который его просил сходить Сидорин.

Игорь отправился туда в обеденный перерыв: ничего не сказал бригаде — оттолкнул стоящего на пути Измайлова и побежал.

В чугунолитейном, у первой же плавильной печи Игорь наткнулся на трех формовщиков, сидящих на ящиках: они играли в карты на деньги. Окинув взглядом обеденную пустоту участка, Игорь спросил, где найти Данила Зеленцова, комсорга. Один из картежников — с пыльной, свисающей на глаза челкой, — увидев на солдатской гимнастерке Игоря комсомольский значок, с веселой ехидцей бросил приятелям:

— Еще один пионер в нашем раю объявился… Федун, ты гривенник в банк не доложил!

Лет восемнадцати паренек со вздохом бросил монету в горку мелочи. Третий картежник — с белым, как мел, потным лицом — судорожно тряс картой — нетерпеливо ждал своей очереди идти на банк. Подошли еще четверо парней — эти были не в робах формовщиков, а в спецовках рабочих механообрабатывающих специальностей. Один из них — высокий, вальяжный — развязно спросил банкомета:

— Колян, подкинешь картишку?

— Капуста есть? — отбрасывая с глаз челку, прохрипел банкующий. Всем было видно, что он боится проиграть: идет последний круг, а на банке около трех рублей.

— Ты меня за фрайера принимаешь, Колян? — с ласковой напористостью прошептал высокий.

— Тяни, — процедил банкомет.

Высокий легко выиграл. Весело убирая в карман мелочь, он равнодушно подмигнул Игорю и сказал хмурому Коляну:

— Комсомольца-то что не принимаешь? У него, наверно, бумажки водятся.

Разозленный проигрышем, желая сорвать злость на постороннем, Колян швырнул на ящик колоду и, приблизив к Игорю чумазое от формовочной пыли лицо, заорал:

— Ню че пижонишь тут?.. Нацепил награду, сучонок!

Подавляя злость, Игорь попытался уйти: не стоит связываться, тем более на заводе. Но, задев взглядом подобострастное лицо проигравшего паренька, который, верней всего, заискивает перед наглым Коляном, комсорг сборочного уже не мог уйти просто так. У него вдруг все оборвалось внутри, словно что-то слетело с тормозов, так напряженно сдерживаемое все последние дни. Он цепко взял Коляна за робу на груди, тихо спросил:

— Я тебя оскорблял?

Дико завопив «а-а», Колян замахнулся. Игорь перехватил его руку. Резким, заученным до автоматизма движением бывшего десантника завернул ее за спину. И, отбросив на ящик захлебнувшегося немой ненавистью Коляна, нарочно прошел по рассыпавшимся картам. Вдали показался комсорг чугунолитейного.

— Игорь, чего? — встревоженно вскрикнул Данил, заметивший подозрительную суету.

— Ничего. — Игорь увел его в сторону. — Сидорин тебе еще в январе говорил, что я зайду по бригаде… — Он смотрел в сторону картежников. К ним медлительной океанской волной приближался начальник цеха. Остановившись, он демонстративно посмотрел на часы: дескать, обед закончен, пора приниматься за работу.

— Да! Сам Померанцев вчера был у нас. Тоже агитировал, — взахлеб частил худощавый Данил. И сразу начал оправдываться: — Думаешь, я здесь так, да? Я трижды просил этих слесарей, что коробки управления собирают. Начальником стращал их!

— Что начальник? — Игорь вслед за Данилом тихо шел в сторону механического участка.

— Ему выгодно иметь новые бригады на малооплачиваемых работах, где завал. А на коробках управления работенка клевая. Притом есть там хват — Стас, мастак на обе лапы. Начальник у него на поводу тащится.