Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 64)

— Начальник вертится как белка в колесе! — взорвался Серегин. Он никак не мог понять, чего хочет комсорг.

— Хорошо, Андрей Васильевич, все мы тут вертимся, — на несколько секунд замялся Игорь. — Ладно. А вот в среду нас бросили на конвейер, на прорыв, а там для нас работы не оказалось. Это как понять?.. Получается неорганизованность… Так кто у нас на заводе отвечает за нормальную работу?

Вопрос повис в долгом молчании. Начальник цеха неторопливо поднялся, подошел к окну, невидяще посмотрел на заводские огни. Его не сбила с толку кажущаяся правота слесаря. Не так давно — в бытность рядовым инженером — Семен Яковлевич сам ломал голову над организацией, деловитостью, ответственностью. Но последние год-два он как-то незаметно переключился на текущие, сиюминутные дела. План, сборка, ритм графика, разные бумаги — засосали, и некогда даже на миг вырваться из их трясинной круговерти, осмотреться, взвесить — все ли так, не упустили ли главного?

«Этот Михайлов глубоко роет, — раздраженно мелькнуло у него. — Такими речами он может весь цех взбаламутить. Люди теперь сытые, нарядные, и хоть без конца кричат о зарплате, но, когда дело дойдет до идеи, враз о деньгах забудут. И вместо работы начнут митинговать…»

Но ответить слесарю он не успел.

В кабинет осторожно вошел начальник технического бюро цеха Роман Фоминский. Он растерянно улыбнулся, торопливо пригладил ровно уложенные волосы.

Тут Серегин вдруг ощутил смутное беспокойство: три года он знает Романа как спокойного, всегда подтянутого, вежливого молодого специалиста, а не такого — суетливого, бессмысленно улыбающегося.

— Случилось, что ль, чего? — сорвался на сиплый шепот голос мастера.

Фоминский отвел глаза в сторону, робко, словно трогая пальцем только что обработанную на станке деталь, произнес:

— Я, видите ли, Семен Яковлевич… Сейчас проверили вчерашние балки экспортного исполнения, и они… Странно.

Игорь только сейчас почувствовал, как жарко в кабинете.

— Не жуй сено! — гневно крикнул Фоминскому Серегин.

— Отклонения от заданных осей. У всех балок.

Брак. В горькой досаде на косноязычие молодого инженера, Гришанков хлопнул ладонью по подоконнику: этого еще не хватало! Осталось только план по загранпоставке завалить! Сегодня было совещание у директора, зачитывалось письмо из Минвнешторга, и вот вам — пожалуйста!

— Почему, черт возьми, эти балки с отклонениями?!

Фоминскому было хорошо известно почему, но не хотелось первым упоминать фамилию Тароянца. Ваган Альбертович не простой рабочий, и скажи сейчас о нем, потом он… Роман не знал, что мог ему сделать потом Тароянц, однако боялся. Гришанков хоть и начальник в цехе, но он больше занимается производством, а всякими служебными перестановками, поощрениями и наказаниями ведает его первый зам.

— Да чего тут! — в полной тишине ответил за Фоминского Вадик. — Вчера балки вывезли на мороз. По приказу Тароянца. Металл сжался. Сегодня, не дав балкам прогреться, их стали варить. Металл закорежило.

Начальник в упор посмотрел на Серегина. Старый мастер опустил седую голову.

— Вы знали, Андрей Васильевич? Думали, чувствовали?!

— Вас, Семен Яковлевич, вчера в конце смены не было, когда балки-то вывозили, — сокрушенно оправдывался Серегин. — И сегодня вы были на совещании. Как раз в это время и заявился ко мне Тароянц. Ваган наорал на меня, как на мальчишку.

— Дела кудрявые, — ожесточенно прошептал начальник. — Тароянц, выходит, во всем виноват! Друг на друга валите! А сами за что деньги получаете?

«Конечно, собрать восемь экспортных балок не проблема — смена всего нужна, — лихорадочно металась мысль Гришанкова. — Но где, где ее взять — смену? Год не резиновый!»

Серегин машинально встал и сразу сел, не зная, что еще можно сказать в свое оправдание, и надо ли. Не помнил старый мастер, чтобы на его участке запарывали в брак экспорт. Ну, мелочь серийная — бывало, чего греха таить, но восемь экспортных балок! Это же четыре пары мощных ног к четырем землеройным богатырям! Это стальной прокат, литье, штамповка, механообработка! Это нелегкий труд рабочих десятков специальностей, а после — полная рабочая смена бригады профессиональных сборщиков! Тысячи рублей государственных денег!

Под внимательными взглядами присутствующих Гришанков медленно приблизился к сборщикам — тяжело подошел, ощущая неприятную сухость во рту и странную скованность в теле.

— Михайлов?.. Полетаев?

— Выйдем, — тихо ответил Игорь. Он быстро встал и вышел из кабинета. Сумрачно нахлобучив шапку, Вадик поспешил за товарищем.

Пристально, словно в последний раз, глядя в закрывшуюся за ними дверь, Гришанков сильно прижал горячие ладони к гудящим вискам: кажется, пронесло.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Для того чтобы закрыть брак Тароянца, бригаде Коноплева пришлось работать не только в субботу, но и до обеда в воскресенье. А сам Ваган Альбертович выходные дни провел на заводской турбазе — горящая путевка, как нервно объяснил он метавшему громы и молнии Гришанкову.

С понедельника бригада Коноплева заступала на вечернюю смену, и Игорь вышел на работу пораньше: надо заскочить в комитет комсомола, посоветоваться с Сидориным о браке. Что делать? Тароянц не слесарь, критиковать его нельзя, но и молчать тоже. Как быть?

Злость на Тароянца и тягомотное томление, возникающее при воспоминании глупейшего разговора в кабинете Гришанкова, словно подстегивали Игоря. Но перед зданием заводоуправления он машинально замедлил шаги, думая, как совсем недавно проблема брака мало волновала его — прозрачная была житуха. «Теперь вот!.. И все Сидорин со своим «друже»: ты давай, друже, не бойся, друже, поможем, подскажем. Подсказал! Сунулся я к Гришанкову! Вместо субботы пришлось и половину воскресенья пахать…»

В кабинете секретаря он быстро поздоровался с Померанцевым и Сидориным, бросил на стул пальто.

— Легок на помине, — ответив на рукопожатие, сказал секретарь. — Как раз просматриваю твою записку о работе «комсомольского прожектора»… Инфантильность, Игорь, есть, есть. Как-то робко отражаете недостатки… Готовлю отчет в горком.

— Слезу не капни, — усмехнулся Сидорин.

И здесь в кабинет вступил невысокий веснушчатый паренек в коротком пальто и шапке с опущенным налобником. За ним несмело вошел его ровесник — в не по погоде легкой куртке с капюшоном. Вероятно, ребята впервые попали в просторный кабинет секретаря заводского комсомола, потому что замерли в растерянности у порога.

Померанцев устало прищурил светлые, как безоблачное небо, глаза, строго спросил:

— Что у вас, ребята? — Валерий нервничал: времени в обрез, через час надо быть в горкоме у Тенина, а в отчете требуется еще накатать приятное заключение — для форсу, так сказать.

Первый паренек умоляющим взглядом попросил говорить своего товарища, но тот ответил ему такой же немой просьбой. Мысленно посмеиваясь над их застенчивостью, Игорь сказал Сидорину:

— Станислав, погодка-то на улице! — И, не дожидаясь ответа, как бы мимоходом спросил вошедших: — Откуда, гаврики?

— С инструментального, — прошептал веснушчатый.

— С инструментального, — шутливо передразнил его Игорь. — Гаечный ключ язык придавил? Как тебя зовут?

— Алькой, — бодрее ответил паренек.

— А меня Вячеславом, — солидно пробасил второй.

Указав на стул, Сидорин пригласил ребят садиться. Ребята оживились, стали с интересом рассматривать кабинет, важного Померанцева, догадались: раз тот сидит за большим столом с телефонами — значит, главный.

— Ну-ус, каковская у вас в цехе комсомольская жизнь? — спросил их Сидорин, заговорщически подмигивая Игорю.

— Путем, — смело улыбнулся Вячеслав. — Взносы платим.

— И все? — изобразил величайшее удивление Сидорин.

— Чего еще? — недоуменно нахмурился Вячеслав.

— Выходит, не знаете, — с сожалением вымолвил Сидорин. — Зачем тогда взносы платить, если вы не знаете чего еще. Деньги принято платить за знания, за интерес. Не платите…

— Станислав! — строго оборвал своего заместителя Валерий.

Сидорин весело рассмеялся, дружески похлопал Вячеслава по плечу. Паренек потупил глаза, пробурчал:

— Если не платить, нас из комсомола турнут, биографию испортят.

— Вот бесы! — серьезным тоном сказал Сидорин Игорю. — Да все они, черти полосатые, понимают. Верно, попросят их тогда из комсомола. За лень в комсомольской жизни, за потребительское отношение к комсомолу не попросят, а вот если полтинника не заплатишь — попросят.

Пришедшие смутились, покраснели.

— Давно в цехе? — не дал им снова замкнуться в стеснительном молчании Игорь.

И ребята наперебой рассказали о деле, впервые приведшем их в заводской комитет. Оказывается, с того момента, как переступили порог цеха после окончания технического училища, они ни единого часа не проработали по специальности слесаря-аппаратчика. Четвертый месяц таскают мусор и моют полы в административных коридорах. Они уже пять раз обращались к начальнику цеха, тот обещал поставить их к верстаку, но обещания свои не выполнял.

Наконец Померанцев дописал отчет. С удовольствием отложив ручку, он счел нужным вступить в разговор: негоже секретарю сидеть в своем кабинете молча, когда все говорят.

— Н-да, ребята… Не обижают вас в зарплате?

— Мы же слесарями оформлены, — поспешно ответил Алька, с надеждой и робкой улыбкой смотревший в строгое, неприступное лицо Померанцева.