Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 31)
В банде Колесникова поднялся ропот — домой пора, командиры, весна, за плуг надо становиться, в поле идти. Погуляли, хватит. Но «домой» возвращаться было страшно, там ждет не дождется чека; здесь же, на Тамбовщине, как выяснилось, никому они, воронежцы, кроме самих себя, не нужны, а самого Антонова успешно громят части Красной Армии под командой Тухачевского и отряды чека. Надеяться не на кого, воевать бессмысленно, возвращаться страшно…
В одну из холодных мартовских ночей пропал Филимон Стругов, сбежал. Телохранитель, Опрышко, остался один, Колесников не стал больше никого брать. Все чаще и чаще замечал он на себе тяжелые, угрюмые взгляды «бойцов» — что у них на уме? Что замыслили? Вон, каланча эта, Маншин, глаз с него не сводит. Не может, наверное, простить порки. Сам виноват, держи язык за зубами. А взгляд у Демьяна действительно волчий… Могло, конечно, и показаться, но надо все же сказать Кондрату, чтоб всегда был рядом, за спиной. А может, и сам Кондрат в заговоре против него? Схватили же Никиту Лебедева, эскадронного, сами «бойцы», сдали в чека…
Теперь Колесников почти не спал ночами, чутко прислушиваясь к шорохам листвы, фырканью лошадей, тихим голосам часовых. Рука его лежала на винтовке со взведенным затвором — дешево он не отдаст свою жизнь. Недовольство в банде росло, калитвяне открыто теперь требовали возвращения — «чого это мы, Иван Сергев, должны тут тамбовским волкам помогать? У нас у самих делов дома хватит…» А он знал, что́ ждет их по возвращении — арест, следствие, суд. Мало кому из них удастся отвертеться от сурового наказания, большевики не простят крови и смерти своих товарищей, зачем же самим лезть в их петли?! Но и от подчиненных теперь можно ждать всего — их глаза говорили многое.
Посоветовавшись с Безручко и Конотопцевым, Колесников решил вернуться в родные края — там еще можно рассчитывать на поддержку зажиточных крестьян, там укроют от непогоды и накормят, там дадут свежих лошадей и сена для них, и бойцы, глядишь, повеселеют…
Но оказалось, что многое переменилось за минувшую зиму, даже в самой Калитве. Дома банду встретили с холодком — никто, кажется, не собирался помогать им. Трофима Назарова, Кунахова и Прохоренко с лавочником забрали в чека, где-то держат их, что-то выясняют. Сидел у чекистов и свояк из Россоши, Выдрин, не появлялся Моргун, подевались куда-то верные люди на хуторах. На кого теперь положиться? Где можно спокойно, без огляда, переночевать, покормить и почистить коней, самому вымыть завшивевшую, месяц уже не мытую башку? У себя «дома», в отцовской избе? Или на Новой Мельнице?.. Ха! Не иначе, проснешься в объятиях чекистов…
Колесников не стал задерживаться в Старой Калитве ни часу, увел банду в лес, за Оробинский, приказал рыть землянки. Дело это было знакомое и привычное по Тамбовщине — много они там перерыли этих нор!
«Бойцы» хмуро выслушали приказание, молчком взялись за лопаты и топоры. Двое из них, не поделив приглянувшийся бугорок, вцепились один другому в бороду, разодрались в кровь; обоих их по распоряжению «политотдела», Безручко, деловито выпорол соскучившийся по делу Евсей.
К утру из нового лагеря исчез Марко́ Гончаров — подался к знакомой бабенке в Новую Калитву, где и был схвачен кем-то из слободских, передан подскочившему отряду чека. Этот же отряд скоро появился у дубравы (не иначе, Гончаров, сволочуга, указал место лагеря), погнал Колесникова в открытое поле, в степь, на Криничную и Журавку, откуда двигалась в сторону Калитвы крупная воинская часть…
— Ну шо, Иван, кажись, отвоевались, а? — нервно хохотнул Безручко, оглядывая затравленными глазами пустынное пока поле, далекие дома Криничной. Показал на них рукой: — И там делать нам нечего, Криничная поднялась против нас. Да-а… Ну шо за народ! Мы за них кровь тут проливаем, а воны… Шкуры!
— Отряд чека небольшой, разобьем его и уйдем в Шипов лес, — принял решение Колесников. — Тут нам покоя не дадут. А потом на Дон двинем, к Фомину. Казаки покрепче тамбовских брехунов, понадежнее. Да, к казакам пойдем!
«Полк», окруживший своего замурзанного, заросшего волосами командира, слушал молча — никто не возразил, но никто и не поддержал: идти так идти, хоть к казакам, хоть к самому черту в гости, все равно. И глаза на мордах вразброд — кто в гриву коня уставился, кто в землю, кто вообще глядел бог знает куда. Один Маншин, кажется, смотрел на него, да и тот ехидно посмеивался… Ну, досмеешься, рваная каланча, голытьба немытая! Вот доберемся до Шипова леса, малейшее нарушение и… — И рука Колесникова сама полезла в кобуру.
— Чекисты! — крикнул кто-то задний, указывая рукой на вывернувшуюся из-за бугра конницу, и Колесников, скомандовав «За мной!», выдернул клинок, устремился навстречу отряду. И они смяли было этот небольшой чекистский отряд, если бы…
Никто в грохоте боя, в азарте погони не расслышал того выстрела, и сам Колесников в первое мгновение не почувствовал боли — кольнуло что-то в спину, ожгло. Колесников, удивляясь себе, стал валиться на шею скачущего коня, а свет уже померк для него, и скоро рухнуло на землю бессильное, мертвое тело.
— Вот так, Иван, — пробормотал позади, метрах в тридцати, Демьян Маншин, осторожно оглядываясь — не видел ли кто, как он стрелял. — Попил нашей кровушки, хватит.
— Командира убило-о-о!.. — испуганно завопил кто-то из самой гущи атакующих, и конница смешалась, остановилась; многие же верховые бросились кто куда.
Оставшиеся поспрыгивали с коней, кольцом окружили лежащего на земле Колесникова — дергались еще его руки, и вздрагивали черные веки… Через минуту он затих, вытянулся.
— Царство тебе небесное, Иван Сергеевич, — Безручко потянул с потной головы малахай. — Отгуляв, брат.
Справа снова послышались выстрелы, из близкой лощины неслась по направлению к банде конница, и Безручко первым вскочил на коня.
— Кондрат! Опрышко! — гаркнул он. — Колесникова клади на коня, ну! Живее! В бой с красными не ввязываться! — подал он команду заметно поредевшей банде. — За мной!..
Маншин, скакавший в числе последних, выбрал момент, выстрелил коню в голову, полетел вместе с ним на влажную, пахнущую прелым листом землю. «Скачи, политотдел, без меня», — успел подумать, охнув от боли в ноге; сидел потом у лежащего, бившего копытами коня, глядя на приближающихся конных, на чем-то знакомое лицо первого всадника в кожаной куртке, с наганом в руке…
«Гражданин следователь, Станислав Иванович!» — дрогнуло сердце Демьяна, и он привстал с надеждой, стал махать руками — мол, живой я, не бросайте тут одного!..
Глухой безлунной ночью в одно из окон Колесниковых кто-то осторожно, негромко постучал.
Женщины всполошились, повскакивали с постелей.
— Кто это, мама? — подняла голову и меньшая, Настя, кинулась было отдергивать занавеску, но Мария Андреевна сурово остановила ее руку, подошла сама.
За окном темнела плечистая мужская фигура в лохматой бараньей шапке, черная густая борода сливалась с шапкой, казалось, и не человек за окном, а какое-то страшилище, привидение.
— Чего надо? — громко спросила Мария Андреевна, и человек за окном, в котором она признала наконец Кондрата Опрышко, подал знак — открой, мол, не с руки мне кричать, услышат.
В сенцах Мария Андреевна еще переспросила, кто это, и Опрышко нетерпеливо снова отозвался, шагнул в сенцы, нагнув голову в низкой притолоке, зацепив ногой громыхнувшее пустое ведро, чертыхнулся.
Мария Андреевна зажгла уже лампу; придерживая рукою стекло, стояла перед Опрышкой, смотрела на него молча и строго.
— Сидай, Кондрат, — сказала она, помедлив, не дождавшись от ночного гостя первого слова. — С чем явился в такой час?
Кондрат стянул шапку, сел, кашлянул нерешительно.
— Да с чем… Дурные вести, Андреевна. Ивана вашего убили.
Вскрикнула, зашлась плачем Настя; две другие девки, Мария и Прасковья, в белых холщовых рубахах, выглядывали из спальни, тянули голые напряженные шеи.
Мария Андреевна поставила лампу на припечек, молчала; лицо ее с сурово поджатыми губами оставалось внешне спокойным, лишь глаза потемнели, налились холодом. Осуждающе глянула на ревущую уже в голос Настю, а потом и у самой ноги не выдержали — села на лавку, в отдалении от Кондрата, застыла изваянием.
— Чуешь, шо говорю? — снова спросил Опрышко, и Мария Андреевна едва приметно и горестно кивнула — да слышу, слышу.
— Похоронить бы его надо по-людски. — Кондрат, освоившись и предполагая, видно, длинный разговор, принялся вертеть цигарку, крупно нарезанный табак сыпался меж его черных, плохо слушающихся пальцев. — Он зараз у нас в одной хате спрятан, в подполе. Гро́ши нужны: одёжу купить да на поминки. Командир все ж таки.
— Никаких гро́шей у нас нема, — сказала Мария Андреевна. — А хоть бы и были, все одно не дала бы.
— Думай, шо говоришь, Андреевна! — что-то наподобие кривой улыбки передернуло волосатую физиономию Кондрата. — Сын он тебе.
— Мои сыны в Красной Армии, — сказала она жестко. — Что Павло, что Григорий… А Иван… Нету никаких гро́шей, Кондрат. Хороните сами, раз он вам командир.
Опрышко поднялся. «Козью ножку» раскуривать не стал, сунул ее за ухо. Потоптался у порога, похмыкал в бороду, медленно о чем-то думал.
— Ну, як знаешь, Андреевна. Тебе виднее, — уронил многозначительное, тяжелое и задом выдавил дверь в сенцы, вывалился прочь, сгинул.