Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 114)
Проталкивая тугой комок в горле, Игорь хрипло выдавил:
— Эй, Гога… Слышь!
Затем, ухватив парня за плечо, начал лихорадочно трясти. Тот дернулся, плюхнулся в сиденье и машинально стал нашаривать кнопку стартера, чтобы прогреть двигатель. Игорь, крепко ухватившись вездеходчику в куртку, молча ткнул пальцем в занесенное окошко рядом с собой. И снова кто-то отчетливо забарабанил по борту. Теперь очнулся и Семен. Приподнялся на локтях, недоуменно осмотрелся.
— Только этого сэгодня ишо нэ хватало, — подал наконец голос Гога, переползая на карачках к дверце. Открыл ее, в кабине снова закружили снежинки, а с ними появилась круглая, как шар, голова человека, плотно запеленатая снегом. Только маленькое лицо темнело посредине, поблескивали черные глаза.
Незнакомец, покряхтывая, взгромоздился на сиденье, с любопытством оглядываясь вокруг.
— Ца-ца-ца, — защелкал он языком. — Вот вы где…
И тут же под просторной оленьей кухлянкой у него на груди что-то зашевелилось, и оттуда выскользнула маленькая худая рука. Она быстро распустила завязку под шеей, сдвинула шапку-малахай, и перед всеми предстал сухопарый старик в свободной, болтающейся на плечах одежде.
— Эта… Пурга сильная, — то ли спросил, то ли подтвердил он. — Я вышел, слышу — вездехода где-то гудит. Не может быть вездехода, думаю. А потом, думаю, пойду. Долго шел. Устал немножко… Ты есть Гога, да? — без всяких переходов ткнул он пальцем в Гогу. — А ты Дижа, да? — посмотрел он на Семена. — А ты новый будешь? — быстрым взглядом кольнул он Игоря. — Ехать надо. Чего здесь? Чаю нету. Холодно…
— Эта… — отозвался неуверенно Гога, сидя верхом на крышке мотора. — Откуда ты нас знаешь? Откуда ты вышел?
— Знаю… В тундре мы, пастухи, все знаем… Я на Петтена на собачках пришел, за продуктами. С третьей бригады. Петтена здесь недалеко, помаленько доедем. Я впереди пойду. Значит, все спят. А я вышел. И вот…
Он еще хотел что-то сказать, но в одно мгновенье в машине поднялся такой шум, что ничего невозможно было понять. Гога принялся тискать старика, отчего у того совсем свалился малахай. Семен стал быстро выбираться из кукуля. А Игорь удивленно смотрел и лишь повторял:
— Надо же… А мы и не думали…
Наконец Гога оторвался от пастуха, посмотрел на него.
— Чэго ты говоришь: чаю нэт? Сэйчас напоим… О, идэя! Апэлсын давайте. За мой счет…
Когда Игорь разогнул провод на ящике, достал оттуда большой плод, Гога быстрым, каким-то неуловимым движением крутанул его в руках, упала кожура, и засияла оранжевая чистая мякоть апельсина. Дурманящий запах поплыл вокруг, забивая запахи соляры, влажной одежды, оленьих шкур. Это случилось так неожиданно, что все разом умолкли, рассматривая яркий, нежно пахнущий шар на темной Гогиной ладони.
Старик осторожно, казалось даже с опаской, взял его, поглядел ближе и поднес ко рту. Откусил кусочек, пожевал тщательно и почему-то жалобно посмотрел на Гогу. Протянул обратно апельсин и сказал:
— Сладкая, однако… Не едим мы… Забыл, как называется.
Гога даже открыл рот от растерянности.
— Апэлсын называется, — сказал затем он. — Мы ж его вэзли столько… Дэсять ящиков. Такие муки вытэрпели… Мы ж чуть нэ замерзли вмэсте с ними… А сэйчас…
— О, апэлсына, — с четким кавказским акцентом выговорил пастух. — Знаю. Не растет она у нас в тундре. Потому мы, старики, ее не едим. А внуки мои любят. Кушать будут. Вкусно, говорят…
Потом он шел впереди машины, и мощный свет фар и прожектора освещал его нескладную фигуру. Он шел, не оглядываясь по сторонам, как будто все здесь давно ему было знакомо. Снежная пелена то и дело плотно накрывала его, словно пытаясь спрятать под собой, но он снова появлялся на фоне ночи и пурги.
— Если дотянем, если нэ сдохнэт дызель, я раецэлую дарагого гостя, — сказал громко Гога, сидя за рычагами. — Как хоть звать его?
Только теперь все вспомнили, что даже имени старика не узнали.
А когда впереди в темноте мелькнул слабый огонек, потом показались очертания длинного приземистого дома, занесенного сугробами, Гога снова заговорил:
— Я чэго думаю… Пора мнэ жэнится и родыт сына, больше тэрпеть нэ могу. Рожу его и, как только научу, что слово сол пишэтся с мягким знаком, а слово тарэлька — бэз, засажу за стол и вэлю записыват, чэго буду говорыть… Я расскажу ему про тэбя, Семен, и про тэбя, Игор. Как мы работали карабэйныками. Мы работали, счытаю, на всю катушку. Пусть с любовью записывает мой карапуз и пусть очэнь цэнит всэх нас. А нэ захочэт — буду хлэстать его рэмнем…
— Не надо хлестать, Гогия, — сказал Семен. — Тебя перестанут ценить те, кто ценит. Кто в тундре все знает.
— Да? Сложно, началнык, ты говоришь. Но справэдливо.
На следующий день к вечеру, когда улеглась пурга, они вернулись в поселок, и Игорь какими-то ватными, непослушными ногами зашел в свою комнату, которая окнами смотрела на бухту, на сопки, и свалился в постель, где было тепло и пахло сухим деревом. Но уснуть не удавалось — так до предела были заведены нервы.
И он не мог понять: что же происходит, не дает ему покоя, волнует, зовет куда-то? Как он будет жить завтра и какими глазами увидит все вокруг.
Он не знал, что через месяц после «югов» снова окажется здесь, на берегу бухты. Что впереди его ждет долгая жизнь среди этих сопок, беспокойная, но настоящая. Что он привяжется к этой земле напрочь, навсегда и по ночам ему будут сниться дороги в снегах.
А пока он стоял, прижавшись к окну, и в лицо ему светила оранжевая, как апельсин, луна.
Сергей Хелемендик
ПРАЗДНИЧНЫЕ ВЗРЫВЫ
В половине третьего ночи подул сильный мокрый ветер, и у танцующих открылось второе дыхание. Сотни музыкантов, рассеянные по многокилометровой набережной, с новой силой дунули в старые трубы, сохранившиеся еще со времен первых президентов, и сотни тысяч пар продолжали танец. Первая ночь карнавала продолжалась, и сверху, с упирающихся в океан улиц все шли и шли смеющиеся люди.
Виктор медленно пробирался в этой шумной толпе и жадно смотрел по сторонам. Он забыл о том, что последний раз спал сорок часов назад в Москве, что его четырнадцать часов трясло над океаном в самолете, что скоро ему пятьдесят и перелет из средней полосы России в тропики может утомить его сердце. А сердце стоит поберечь! Но здесь, на набережной Малекон, Виктор не был ровно двадцать лет. Это много, даже если тебе скоро пятьдесят…
Он убедил себя повернуть к гостинице. Через два дня он приедет в Матансас, а значит, и на Варадеро, и карнавал еще должен быть в полном разгаре.
По дороге в гостиницу его несколько раз останавливали и приглашали танцевать на ломаном русском языке. Тогда, двадцать лет назад, по-русски на Кубе не говорил почти никто.
— Тобарись! — кричали Виктору темнокожие девушки, старавшиеся покорить сложное русское слово «товарищ». Но Виктор смеялся и качал головой. Танцевать с кубинцами может решиться только очень уверенный в себе танцор.
В вестибюле огромной гостиницы-небоскреба, имеющей странное название «Фокса», его окликнул портье.
— Вы компанеро Маликов? — полуутвердительно спросил портье. — Вам звонили из министерства автомобильной промышленности и просили передать, что завтра в восемь утра вас будет ждать машина.
— Спасибо, — ответил Виктор и вошел в лифт, в котором мог бы уместиться средних размеров грузовик.
Было три часа ночи, а Виктору все еще казалось, что заснуть ему не удастся. Он был слишком возбужден и взволнован встречей с Гаваной. Виктор Маликов никогда не считал себя человеком сентиментальным и не ожидал от самого себя такой реакции. Нет, он не почувствовал, что помолодел на двадцать лет. Неправда! Но вдруг те три года, прожитые на Кубе, показались ему бесконечно долгим, подаренным судьбой счастьем, которое он до сегодняшнего дня не умел ценить. Не странно ли это — вдруг представить себе три длинных, полных тревог и испытаний года своей жизни в виде сплошного счастья!
«Все дело в карнавале!» — решил наконец Виктор и положил голову на длинную плоскую подушку из окаменевшей твердой ваты. На таких подушках почему-то любят спать кубинцы.
Следующий день ушел на знакомства с кубинскими коллегами, кофе в одном кабинете, в другом, в третьем, долгие телефонные переговоры с Матансасом о том, когда начинать лекции. День был заполнен суетой, не оставившей места для переживаний.
Вечером у него в номере не переставая звонил телефон — кубинцы, словно сговорившись, по очереди приглашали Виктора на экскурсию по Гаване, и он каждый раз терпеливо повторял, что когда-то давно провел на Кубе три года и неплохо знает Гавану.
— Хорошо, Биктор! — темпераментно настаивал референт министра Хильберто Монтеро. — Но ты посмотришь на новый город, новые районы! Это здорово, Биктор! Дома на берегу океана! Прелесть!..
— Хорошо. Только завтра, ладно? — согласился Виктор. — Я устал, Хильберто. Поедем завтра!
Карнавал бушевал там внизу, на Малеконе, у одетого в серый камень берега океана, а он шел по безлюдным сейчас улицам старой Гаваны. Здесь в порту он встречал суда с нашими «ЗИЛами».
Двадцать лет назад тут еще гуляли раскрашенные проститутки, а из многочисленных баров и кабаре выкатывались на улицу пьяные компании. Бары и кабаре остались на месте, на многих из них были те же вывески, но исчезло чувство опасности, исчезло ощущение того, что ты попал в таинственный, преступный мир. От «сточной канавы Америки», от «столицы публичных домов» — от этой Гаваны не осталось ничего.