Николай Инодин – В тени сгоревшего кипариса (страница 14)
– Я плелся сквозь эту мокрую дрянь, чтобы ты смог поделиться со мной своим открытием?
– И для этого тоже. Алексий, мы здесь застряли.
– С чего ты взял? – удивляется танкист.
– У нашего полковника болела шея. Она у него всегда болит к плохой погоде. Алексий, нам не успеть вернуться на тот берег реки.
– Объясни, – Котовский стаскивает шлем, проводит ладонью по бритой голове и садится к столу. Морщится – табурет попался колченогий.
– Ты видел, что на улице творится. Того моста, по которому мы прошли через Шкумбин, уже нет – наверняка его сносит каждое наводнение. Здесь, в горах, реки разливаются зимой.
– Что мы, на танках твоих парней не перевезем?
Капитан невесело улыбается.
– Не пройдут твои танки через разлив, утонут. Или сначала их унесет потоком, утонут потом.
Алексей понимает, что друг не шутит, и задумался, прикидывая варианты.
–Как думаешь, это, – он кивнул в сторону окошка, – надолго?
Грек пожимает плечами.
– Несколько дней, может быть, неделя. Но высокая вода будет дольше – выше в горах снег тает медленно.
– Продержимся. Ты знамя-то захватил?
– Нет. Не было здесь штаба, только тыловики и артиллеристы. Штаб остался на том берегу, итальянский полковник собирался личным примером вдохновлять подчиненных.
– Это он правильно придумал.
Котовский прикидывает – неделю сидеть на том пайке, что с собой привезли. Эвзоны много на себе не притащили, в деревеньке наверняка лишнего продовольствия нет. В трофеях наверняка найдется еда, так ведь еще итальянцев кормить…
– Пленных сколько у нас?
– Каких пленных? – очень натурально удивляется Карагиозис. – Ты забыл, как они дрались? Горные львы, предпочли смерть позорному плену. Прыгали со скал, когда кончились патроны.
– Да? Что-то замотался я, глупые вопросы задаю.
Алексей расстегивает комбинезон.
– Жарко тут. Ты сразу понял, что мы попались?
Капитан не отвечает, только дергает небритой щекой. Потом вдруг улыбается:
– Но дело мы сделали – теперь итальянцы соберут все силы, чтобы нас прихлопнуть. Такой шанс умереть героями выпадает не каждому.
На улице который день бушует непогода. Когда война уйдет дальше на север, хозяйке придется долго проветривать свое жилье – стоящие на постое танкисты пропитали дом стойким ароматом казармы. Знакомый каждому служившему букет: ядреная смесь запахов сапожной ваксы, хозяйственного мыла, молодого, здорового мужского тела, в которую случайной нотой вплетается тончайший оттенок тройного одеколона. По вечерам добавляются запах сгорающего в «летучей мыши» керосина и неописуемый дух сохнущих у печки портянок.
Когда входишь с улицы, первое время тяжело дышать, потом привыкаешь. Намерзшийся на улице организм не желает отходить сразу, только прижавшись к горячим булыжникам круглого печного бока, начинаешь ощущать, как выходит из тела въевшаяся до самых костей стылая сырость.
– Полетели с небес белые снега, засыпают собой нивы и луга, – выводит под аккомпанемент тульской двухрядки негромкий душевный тенор.
Тимоша Хренов взялся за музыку. Достался же талант человеку! И на гармони играет – заслушаешься, и голос чудный. Ему бы не снаряды в пушку кидать, в филармонии выступать. Может, еще и будет. Вон, песня опять новая.
– Разожгу я в печи радостный огонь, растяну я меха, запоет гармонь. Далеко на восток милые края, и уже, видно, спит Родина моя. Чтобы мирно спалось селам-городам, сто морей переплыть довелось бойцам.
– Это ты, Тимша, загнул! – Федор Баданов перекусил нитку и ловко завязал узелок. Певец на замечание не среагировал – когда Хренов добирается до инструмента, никого не слышит, вылитый тетерев на токовище. Склонил стриженную «под ноль» белобрысую башку на плечо, глаза прикрыл. Сапогом в него запустить, что ли?
Допел, задумался – что дальше выдать.
– Вот, Тимофей, и талант у тебя, и голос, и песни сочиняешь, а все равно песни твои – хреновые.
Голос у Северюка хрипловатый, не шибко приятный, и шутки у него злые, но механик Петро хороший.
– Как это хреновые? – возмущенно встрепенулся автор.
– Так фамилия твоя какая? А, смекнул, наконец. Коли автор – Хренов, так и песни его – хреновые.
Северюк повернулся к Баданову:
– Про вторую роту ничего не слыхать? Ротный в штабе був, не казав чого?
Федор отрицательно покачал головой – новостей не было.
– Не, Котовский не мог просто так пропасть. – Видно, Петро давно об этом думал, теперь его прорвало.
– С финского окружения вышел, это не с тыла у макаронников выбираться. Придет вторая рота, помяните мои слова, они еще Муссолини поймают и на веревке приволокут!
– Приволокут, конечно, – если встретят. Никто и не сомневается. Чего ты завелся?
Скрипнула дверь, в щель просунулась голова посыльного:
– Первая рота, через десять минут строиться у танков!
И прежде начальнику управления по перемещению кадров приходилось засиживаться на работе дотемна, но чтобы работа по ночам стала постоянным элементом распорядка? Кошмар! А куда денешься? День заполнен потоками поступающей информации, чтением отобранных помощниками документов и выдержек из протоколов допросов. Подчиненных необходимо направлять и контролировать – работа управления не должна распадаться на работу отдельных исполнителей. Для аналитики остается вечер. И ночь. Сколько удастся откусить на сон, зависит от положения дел и твоих мыслительных способностей. Впрочем, не только твоих. Советский советник оказался настоящим профессионалом.
– Удивительно, британская и германская резидентуры дают нам больше работы, чем итальянская. Даже болгары активнее занимаются разведкой. Такое впечатление, что Муссолини выставил Греции ультиматум с тяжкого похмелья в состоянии временного помешательства. Можно подумать, толпы греков осаждали его резиденцию с просьбами об оккупации.
– Муссолини – болтун и демагог. Хороший демагог, талантливый болтун, сумел заговорить целую нацию болтунов. После этого уговорить себя самого – не такая уж сложная задача.
– Думаю, вы правы. Что у нас еще на сегодня, коллега?
Советник раскрыл толстую папку личного дела.
– Чолакоглу. Немного притих после разгрома Росси и взятия Тепелены.
– Да, разговоры о собственной исключительности почти прекратились, теперь он рассказывает о недостаточности имеющихся в его распоряжении сил и аккуратно внушает окружающим мысль о командовании, не способном правильно выбрать направление главного удара. Выражал сомнения в надежности советских «наемников». Несколько раз, невзначай, с разными людьми.
– Возможен саботаж?
Карандаш несколько раз замысловато провернулся в толстых и неуклюжих с виду пальцах.
– Трудно сказать. Последние распоряжения можно оценить как достаточно рискованные. Операция в районе верхнего Шкумбрина завершилась успешно, но потеряна треть танков, имевшихся в распоряжении генерала.
– Не думаю, что наш подопечный способен управлять погодой.
Начальник управления достал из пачки сигарету, посмотрел на полную пепельницу, на некурящего советника и убрал ее обратно.
Советник перелистнул несколько документов в папке.
– Командиры первого и второго корпусов отмечают попытки итальянцев организовать противотанковую оборону. Что характерно, именно на направлениях главного удара. Отмечена совершенно нехарактерная для них ранее концентрация противотанковых средств на танкоопасных направлениях, попытки сооружения препятствий, непроходимых для танков. Еще одна особенность – автоматические зенитки и противотанковые ружья размещаются для стрельбы сверху вниз. Пленные на допросах показывают, что такое распоряжение получено из Рима.
– Это не помешало разгрому их правого фланга, пленные начинают превращаться в серьезную проблему – их слишком много.
– Итальянцам не хватило времени и ресурсов. Банально не успели. То, что команда об усилении противотанковой обороны пришла из Рима, а не из Тираны, говорит о том, что немцы поделились с союзниками полученной информацией.
– Кто бы сомневался.