Николай Ильинский – Ветвь Долгорукого (страница 7)
Глава 4
Как-то Олекса встал очень рано: не спалось, да и стал привыкать к новой должности пастуха. Вышел из сарая, потягиваясь и зевая. Во дворе было тихо. Знакомый пес, увидев Олексу, по-приятельски подбежал к нему и лизнул протянутую руку, подождал, пока почешут его за ухом и весело еще сильнее завилял хвостом. С Олексой они уже давно – не разлей вода! И в этот момент Олекса вдруг услышал голос, чистый, как родниковая водичка, звонкий и ласковый, как голубое утреннее небо без единого облачка. Он и пес зашли за угол хижины и увидели девушку, стоявшую у плетеной изгороди лицом к восходу. Теплые лучи солнца омывали красивое смугловатое лицо, налетавший время от времени ветерок незримыми крылышками легко шевелил длинные густые волосы, волнами сбегающие с головы на плечи и спину, одежда – платье, кетонет, хитон или симла – Олекса не разбирался в форме и названиях женской одежды и считал, что все это платье голубого цвета было длинным, до пят, и, хотя и с напуском, но подчеркивавшим гибкий, стройный стан девушки. Это была Яэль, дочь Адиная. Олекса видел ее редко и больше издали, а теперь вот она во всей своей красе! И он почувствовал, как чаще стало биться сердце, как стало жарко щекам, они стали пунцеветь, даже пес стал тереться о его ногу – он ведь тоже был существом мужского пола! А Яэль, не видя их, негромко пела:
Яэль замолкла, огляделась вокруг, никого не увидела, подняла руки вверх и вновь запела, но это уже был другой мотив:
Первым побежал к Яэль пес. Девушка услышала мягкий бег, обернулась и только теперь, увидев за углом дома молодого раба-пастуха, смутилась.
– Ты слушал? – нахмурилась она. – Как ты смел?
– Яэль… Яэль, – стал лепетать Олекса. – Ты пела… Ты хорошо пела! – Жестикулируя руками и подыскивая нужные слова, которых знал так мало, но и те, которые уже знал от нахлынувших чувств и волнения, ускользнули куда-то в беспамятство, он пытался объяснить девушке, какой у нее славный голос, как она прекрасно пела.
– Это ты правду сказал? – Заметная улыбка осветила ее лицо, над широко открытыми черными глазами выпрямились дуги тонких бровей.
– Твой коль[48] – во! – оттопырил он большой палец правой руки и перекрестился, слегка наклоняясь вперед. – Спаси бог за песню… Вот те крест.
– Ты веруешь во Христа?
– Крещенный в церкви. – И, словно оправдываясь, что он христианин, виновато добавил: – Еще там, в Новгороде-Северском…
– Это где?
– Далеко, – махнул рукой Олекса. – На Руси… Я паломник, шел в Иерусалим…
Услышав знакомое «Иерусалим», Яэль успокоилась, отошла от изгороди, поравнялась с Олексой, остановилась, внимательно вглядываясь в его лицо: оно хоть и загорелое, но все равно выдает в рабе белого человека, однако на крестоносца раб не похож – что-то в этом лице не от крови, а от добра. Такой человек не может неизвестно из-за чего рубить саблей головы и поднимать их на копьях, захлебываясь от победных воплей.
– Ты рано встала, – кивнул Олекса в сторону взошедшего солнца, которое уже яростно поливало землю ярким светом, и очень обрадовался, найдя в пока еще бедной кладовой памяти подходящее еврейское слово: – Нэдудэй шэйна[49]?
– Нет, – покрутила красивой головкой Яэль. – Я всю ночь у постели матери была. – Губы ее чуть-чуть дрогнули, приоткрылись, показывая ровные белые зубы, с очаровательной улыбкой она еще раз ласково оглядела Олексу с головы до ног и пошла в дом. Пес послушно поплелся за ней.
– Нравится? – вдруг услышал Олекса насмешливый голос Яна за спиной. Ян словно вырос из земли, оказывается, он тоже наблюдал за Яэль.
– Ага, – только и мог ответить смущенный Олекса.
– Ефааим[50] ее нравятся? – допрашивал Ян сбитого с толку Олексу.
– Да…
– Шад[51]?
– Да…
– А… это, – взялся за свою талию Ян.
– Все нравится, – с досадой в голосе резко ответил Олекса и повторил: – Все!
– Пожалей свое лэв[52], Олекса, – спокойно, с явным сочувствие сказал Ян. – Свободных, особенно таких красавиц, не отдают… Раб может жениться только на рабыне, и то если она хозяину не приглянулась, иначе наложницей оставит… У вас на Руси наложницы бывают? – неожиданно спросил Ян, остановив внимательный взгляд коричневатых глаз на Олексу.
– Не знаю, – развел руками тот, потом задумался, вспоминая, и добавил: – У великих князей в Киеве, слышал, вроде были, а у наших новгород-северских князей только жена… одна жена, как Господь велит, и никаких… этих, как их?
Олекса был молод и неискушен во взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Почесал затылок в раздумье, сморщив лоб, на который падали непокорные светлые волосы, и через паузу переменил неприятную тему разговора:
– Яэль сказала, что не спала всю ночь…
– Знаю, – отмахнулся Ян и рассказал: – По нашему обычаю беременную женщину нужно оберегать, ибо в это время ее подстерегают злые духи… Три человека должны сидеть у постели беременной… Над окнами, над дверью, перед отверстием печной трубы вывешивают листки бумаги со стихами из Библии – ни один дьявол не пролезет, – усмехнулся Ян и, грозя кому-то указательным пальцем, с сарказмом сказал, оглядываясь кругом, словно боялся, что его услышат те же дьяволы: – Так Талмуд велит!
– Ты не веришь Богу?! – Ошеломленный Олекса чуть было не перекрестился и не сказал через плечо, обернувшись, трижды «Тьфу!».
– Откуда ты взял, что не верю? Верю! – ответил разгоряченный Ян. – Но у меня к Яхве есть вопрос: он создал нас равными, но почему один богатый, а у меня кис[53] пустой? Где же справедливость? И еще… – хотел он еще что-то сказать, но только с досадой ударил носком наалаима[54] в землю, подняв пыль, и пошел, бросив на ходу: – Пора стадо выгонять…
Прошло еще несколько дней, жарких, без единой капельки дождя. Трава выгорела, пришлось искать пастбища далеко от поселка. Вспомнил Олекса, как отец, читая Библию, говорил ему о палестинской пустыне. Теперь он увидел воочию, что весной Палестина цвела, была земным раем, а летом превращалась в настоящую пустыню. С Яэль Олекса виделся очень редко. Когда он проходил мимо, она, кажется, останавливалась и ожигала его глубоким взглядом, от которого в его груди начинало колотиться сердце, словно пойманная птица в клетке. Все это не проходило мимо внимания Яна, и он молча только покачивал головой. Чуть позже Олекса заметил, что Ян неравнодушен к Яэль. Быть соперником Олекса не хотел и вызвал Яна на откровенный разговор.
– Да, люблю Яэль, – сразу же ответил Ян, – а толку? Все равно Адинай не отдаст ее за меня, я бедный… Не знаю, как у вас на Руси, а у нас жених должен платить за невесту… И чем она красивее, тем больше надо иметь кэсэф[55]… Я работал, старался, вместо семи лет, положенных по закону, Адинай за мое трудолюбие назначил три года, они уже истекли, я могу уйти, но не могу, из-за Яэль, этой горной козочки, не могу…
– Козочки?!
– Ну, да, Яэль – это горная козочка… Что делать, что делать!..
Настал день, вернее, ночь, когда крик: «Йалда»[56] разбудил не только дом Адиная, но и весь поселок. Илана родила дочку! Сколько шуму, сколько гаму, обнимались, целовались все со всеми. Адинай был в центре внимания. И был очень доволен тем, что муки рождения второй дочери он перенес в соседней комнате. По обычаю в здешних местах, как узнал удивленный Олекса, жена рожала детей на коленях мужа. В таком случае мужу было легче самому рожать, чем слышать душераздирающий крик жены. На этот раз он загодя приобрел особый стул «машбер», на котором Илана и произвела на свет дочурку. И теперь Адинай был вне себя от радости. На голове у него возвышался новенький тюрбан, на ногах тоже новые наалимы, на плечах халлук – недлинный халат из дорогой индийской ткани, на одном из пальцев рук поблескивал золотой перстень с печатью. Именно этой рукой Адинай взмахивал чаще всего, чтобы побольше людей видело его дорогой перстень. Талию Адиная охватывал широкий кожаный с украшениями пояс с привязанным к нему увесистой сумкой-кошельком – пусть видят все, какой он хозяин! В новой одежде щеголял Тамир. И малышам тщательно вымыли лица, выскребли грязь из ушей, причесали, пригладили курчавые черные волосы, и теперь ребята, глядя на отца и подражая ему, молча стояли, не прыгая и не пища, в сторонке. В одежде из финикийской пурпурной ткани с узорами и поблескивающими на солнце украшениями, со множеством модных складок и пряжек, в платочке из индийского прозрачного шелка Яэль выглядела легендарной царицей Савской – не меньше… Взоры молодых и старых жителей поселка нескончаемо долго останавливались на ней и никак не могли перекочевать на другой предмет, даже на золотой перстень Адиная.
Пока люди толкались вокруг хозяина во дворе, с моря потянуло прохладцей. По чистому небу побежали белые растрепанные лоскутки то ли ваты, то ли дыма, которые быстро сгущались и тянули за собой сначала сероватую, а потом почти лиловую волну тучи. Темную стену стали разрывать вдоль и поперек извилистые огненные змееподобные молнии. Высоко вверху что-то треснуло, потом загрохотало, рассыпалось, покатилось и, ослабевая, потонуло в далеке.