Николай Ильинский – Ветвь Долгорукого (страница 4)

Тут Олекса вспомнил о деньгах в подошве башмаков.

– А еще, – жалобно начал он, – в Константинополе, где мы несколько дней провели, нас ограбили… Прямо около их монастыря Мамы… Есть там такой монастырь, там русские люди всегда ночуют… Но грабители были из иноземцев, по говору определили…

– Ай, ай, ай! – покачал головой грек. – Надо же!.. Не одних вас ограбили, – сочувственно продолжал он, – редко кого из паломников не грабят… Всех, подчистую! Только вот меня – нет! Грабить нечего, – рассмеялся он, – в дорогу я взял одно – душу… А душу не вынешь из тела… Да еще знания кое-какие, но и они в голове, как их оттуда вытащишь? Зато я ростовщика Исидора надул, – громко, похоже на кудахтанье, рассмеялся Пантэрас, – ушел, не отдав долг… Потерпит шельма!

– Э-э! На свете нет мерзее этой гадости, так сказал о ростовщиках наш Плавт, – включился в разговор Десимус. – Играл я в его пьесах и ростовщиков и других живодеров… Кого я только ни играл в пьесах «Ослы», «Хвастливый воин», «Ларчик», «Эпидио», но самая любимая моя роль – это раб Тиндаром в пьесе «Пленники»… И знаете, почему?

– Нет, – пожал плечами Пантэрас.

– Я и сам не знаю, – в свою очередь рассмеялся Десимиус, держа ладонями набитый кашей из полбы и теперь трясущийся живот. – Видимо, мое происхождение из рабского состояния… Ведь римские артисты – это обычно выходцы из семей вольноотпущенников и рабов… Низкое сословие!.. А играл я и героев, и мошенников, и даже женщин!.. Да! Женщин в артистки не берут! А зря…

– В Греции театры не хуже римских, – заметил Пантэрас, – театры Помпея, Марцелла…

– Да, но у вас артисты на сцену выходят в масках… Дырки для глаз и рта!.. В Риме же зрители могут следить за мимикой актеров – разница большая!

– Почему ты бросил театр? – вдруг резко спросил грек, словно обиделся, что Десимус унизил греческое искусство.

– Откровенно?

– Как позволит твоя совесть…

– В жизни каждому отведено свое место… Я, как и все артисты, лелеял мечту стать primus inter pares[21], но твой, Пантэрас, греческий Зевс не допустил меня на Олимп, на котором сияли звезды трагика Эзопа[22] и комика Росция[23]… Ты знаешь, как играл Эзоп? Нет? Однажды на сцене он так вошел в роль, что по-настоящему убил своего же коллегу, беднягу-актера, который играл раба… Не каждый на такое способен! Поэтому я и решил: если в Риме не могу, то почему бы не испытать счастья и не получить лавровый венок победителя в новых землях, например, в Иерусалимском королевстве… Я слышал, что король Амальрик д`Анжу любит театр… А ты почему покинул свои Афины? Олекса и его отец, понятно: хотят в Иерусалим, а ты, Пантэрас?

– Мне на это трудно ответить даже самому себе… Афины! Древний, красивый город, красивый, как сама богиня Афина… И в бедняках я не числился, имел достаток, хотя и окруженный частоколом надоедливых ростовщиков… Эти твари еще со времен Солона[24], а может, еще и раньше, как черви, точат здоровое тело любого народа!.. Почему я уехал из Афин? Еще Демокрит[25] задавал себе вопрос: «Что есть красота»? Неоднократно повторял этот вопрос и Гераклит[26]. Но никто из них не смог дать вразумительный ответ… Свойство, мера, соразмерность, состояние… Все это пустые, Десимус, слова, ни к чему не зовущие… А я видел, познал эту красоту: одежда… Мне тебе не объяснить, какая одежда… Золотая сетка и диадема в прическе, пряди волос опускались на лоб, а на затылке были перехвачены повязкой, тонкая, длинноватая шея, изящная, с ума сводящая линия формы головы… Вряд ли такой обольстительный облик имела прекрасная Елена, из-за которой была война между ахаейцами и троянцами. Однако не мне досталась эта красота, – на грустной ноте завершил свою исповедь Пантэрас, добавив: – И вот я в пути…

– В поисках красоты? – с нескрываемым сочувствием спросил Десимус.

– Может быть, – ответил грек, широко зевая.

– Весперна[27], – тоже стал зевать латинянин.

Сумерки медленно заполняли кустарники запахом близкого моря, разноголосицей ночных птиц, цикад и прочей живности, которая оживилась с наступлением прохлады. Олекса не вслушивался в разговор своих спутников, хотя отрывочно он понимал, о чем шла речь. Он лежал вверх лицом, с широко открытыми глазами смотрел на небо, которое начинало литься прямо в его глаза тысячами и миллионами тусклых и ярких звезд. Видел он эти звезды и дома, когда ночью рыбачил на Десне. Когда было тихо, и вода, казалось, стояла на одном месте, то и на небо можно было не смотреть. Звезды были рассыпаны по всей речной глади, как зерна по весенней пашне. Так лежал он долго, не думая ни о чем, кроме как об отце: стоило ли ехать так далеко, чтобы умереть на чужбине? Дома его похоронили бы, отслужив панихиду в местном храме, под звон колокола отвезли бы на кладбище, что недалеко от Новгорода-Северского, и положили бы рядом с женой Агриппиной, любимой матерью Олексы. А теперь встретятся ли они там, где столько звезд теснится? С этими нерадостными мыслями он, сильно уставший, измотанный, закрыл глаза и, словно упав во тьму, – крепко заснул.

Глава 2

Проснулся Олекса от громких криков, а затем начались удары в грудь, по ребрам, ногам и даже по голове. Открыв глаза, он увидел над собой лица разъяренных людей с длинными ножами и саблями в руках. Люди были ему не знакомы, в непонятно какой одежде, широких штанах, тюрбанах на головах, лица у всех темные, загоревшие на солнце, пропитанные потом и пылью. Двое из них схватили его за одежду на груди и поставили вертикально. Босыми ногами Олекса почувствовал, что стоит на еще прохладной от ночи земле. Оглянувшись, он увидел стоявших в нескольких шагах от него Пантэраса и Десимуса. С них была снята верхняя одежда, руки связаны за спинами, на шеи накинуты петли из веревок, концы которых держали в своих руках незнакомые люди, которые эти концы веревок время от времени сильно дергали, отчего латинянин и грек резко сгибались. Грубо толкнув в спину, связали руки и Олексе, а потом сделали петлю на шее. Но больше всего испугался Олекса, когда увидел, что его старые башмаки внимательно рассматривают два грабителя, а это были именно грабители из мусульман-сельджуков, мстившие крестоносцам-победителям, а заодно и промышлявшие разбоем на дорогах Палестины. Один грабитель, к ужасу Олексы, стал примерять его башмаки на свои грязные ноги. Но чужая обувь не пришлась ему по размеру, и он с отвращением, а для Олексы к великой радости, швырнул пропахшие потом башмаки в траву. Олекса, хотя и обмотанный веревками, но шагнул в сторону и быстро постарался просунуть в них свои босые ноги. Он не ожидал, что все так быстро получится. Даже разбойники удивились его ловкости, но бить его или отнимать никому негодную обувь не стали: понятно, что захваченный в плен не хотел идти босым по колючкам и острым камешкам. Да и самим грабителям не выгодно было иметь человека, хотя и молодого, по всей видимости сильного, но с больными ногами: такого продать будет трудно. А Олекса был счастлив хотя бы тем, что под его ступнями покоились монеты, которые вдруг да пригодятся – всякое может случиться!

Пантэрас и Десимус смотрели на своих врагов и на Олексу глазами, полными недоумения и нескрываемого испуга. Никто из них, так же, как и Олекса, не ожидал такого крутого поворота в жизни. У них также все отняли. Двое сельджуков теперь издевались над париком Десимуса, смеясь и кривляясь, напяливая его на свои тюрбаны, третий гордо щеголял перед Пантэрасом в его сапожках с отогнутыми голенищами, а затем кинул под ноги бедного философа-грека свои старые сандалии и принялся справлять малую нужду, нацеливая свою ядовитую струю прямо на его босые ноги. Пантэрас молча терпел пытку, сравнимую с болью, может быть, распятых на крестах рабов вдоль Аппиевой дороги, и только нервно шевелил пальцами ног. Олекса видел, как у грека ходили желваки, как части лица, не покрытые бородой, вдруг вспыхивали от гнева и становились красными, как грудки у снегирей. А те грабители, которым достались плащи латинянина и грека, набрасывали хламиды себе на плечи и тыкали друг в друга пальцами, с хохотом приплясывая. Затем, перетряхнув напоследок еще все сумки и шмотки паломников и не найдя в них ничего ни ценного, ни вкусного, сельджуки с криками, нанося удары кулаками в спины, ребра, головы, или, изловчась, били носками ног под зад, заставили незадачливых паломников двинуться с места. Олекса боковым зрением бегло подсчитал, что грабителей в группе было человек пятнадцать – с такой силой не поборешься, и покорно шел навстречу неясной судьбе.

Шли пленники, подгоняемые криками и ударами грабителей в спину, в плечи, по ногам, что было особенно неприятно и больно, долго и молча, у всех троих от такой неожиданности и встряски не было ни малейшего желания говорить. Да и о чем можно было говорить – попались глупо, забыв об осторожности, и потеряли все – главное, свободу, а грабители перекидывались словами тихо и с частой оглядкой по сторонам. Несколько раз в пути они пинками загоняли паломников в кусты и сами в них прятались, выглядывая на дорогу и крепко сжимая в руках ножи, сабли и другое оружие: чего-то или кого-то боялись – то ли стражи, то ли таких же групп бандитов, каковыми были сами, ведь могли же отнять и у них добычу: стража по закону, ну а если другая группа разбойников вдруг окажется многочисленнее, то отберет захваченных без всякого закона. В этих местах был один закон: кто сильнее – тот и прав.