Николай Ильинский – Идущая навстречу свету (страница 57)
— А русские песни поешь?…
— Нет, — покрутила головой Оксана, — здесь певиц из Москвы хватает и без меня.
— Предатели есть у каждого народа, народ предателем не бывает, — сурово ответил Александр.
— Тебе этого не понять, — в том же тоне ответила ему Оксана.
— Да, — кивнул Александр и после паузы с горечью в голосе сказал: — Время уходит, а память остается…
— Память — этого мало, — с грустью в голосе сказала Оксана.
— Какая память! — скорее для себя, чем для Оксаны, негромко сказал Александр и вдруг с улыбкой почти крикнул девушке: — Впрочем, ты ведь в оппозиции!..
— Что?! Не поняла, — округлила Оксана глаза.
— В песенной оппозиции… «Оппозиция» с латинского — «противопоставление»…. Ты в оппозиции к русской песне…
— Какая чепуха!.. Вот Костя… — вдруг вспомнила Оксана. — Костя — оппозиционер!..
— Да, он всегда спорил со мной… Больше о политике!.. По поводу и без… Он из тех, кому любая власть не по душе… Не понимаю я таких оппозиционеров!.. Не нравится что-то — предлагай свое, что, по-твоему, лучше… А не просто — гав, гав!..
— В смысле? — прищурилась Оксана.
Александр задумался, походил по комнате, потер ладонью лоб.
— Представь себе дорогу, — остановился он перед девушкой, — представь… Дорога не совсем ровная — рытвины, ухабы, и по ней мчится автомобиль… Нет-нет, — отмахнулся Александр, — не автомобиль, а тройка… Гоголевская тройка, помнишь?… То есть Россия, извини за пафос…. Летит во всех дух… и колокольчик с бубенцами звенит… От колес тарантаса комья грязи во все стороны… Комья грязи — это и есть, на мой взгляд, оппозиционеры антирусской закваски… Тройка летит вперед, путь нелегкий, трудный, а тут еще умники-разумники, оппозиционеры разных степеней, пытаются сбить ее с пути, помешать ей!.. Но тройку не остановить никакими завываниями!.. Тысячу лет летит!.. И я хочу, чтобы она летела еще не одну, а несколько тысяч лет, ибо я… я русский!.. Извини, я волнуюсь…
— Понимаю, — снисходительно вздохнула и усмехнулась Оксана и вдруг спросила: — Почему так долго не хотел расписываться со мной?
— Собирался, — развел руками Александр — он не ожидал такого вопроса-капкана, заморгал глазами. — Думал, завтра, думал, послезавтра, да так и…
— Да так я и ушла…
— Любила бы — не ушла… Если любовь кончилась, стало быть, она и не начиналась! — горько улыбнулся Александр. — Это еврейская пословица, я ими запасся на всякий случай. — Потом подумал и сказал: — Может, я и ошибаюсь…
Оксана молча встряхнула головой и вдруг запела:
Александр молча дослушал песню до конца, глубоко вздохнул, не зная, что сказать, и наконец нашел ответ:
— Костя помешал…
— Не напоминай мне о нем, — хмыкнув, сердито проговорила Оксана. — Долго я в этом Израиле не буду сидеть… — резко сменила она тему.
— Тоже в Канаду махнешь?…
— Зачем?!.. Каждая сосна на своем месте красна — так, кажется, по-русски. … Я украинка, на Украину вернусь.
— Понятно, об атаманах Сагайдачном и Дорошенко запоешь!.. О том, как они вели своих казаков на Москву в помощь полякам, как детей запорожцы отрывали от груди у русских матерей, подбрасывали в воздух и секли саблями, как в православных храмах отстойные места и конюшни делали, получив за это благодарность от королевича Владислава и по куску сукна на кафтаны казакам… Пой, восхваляй!.. Не раз слышали уже…
— Все, что ты говоришь, вранье… Атаман Сагайдачный Москвы не брал…
— Ему не позволили взять ее… Хотела бы свинья рога иметь, да Бог не дал!.. Выходит, все, что наплел тебе Константин и его единомышленники, — правда, а что я говорю — вранье… Спасибо!..
Принесли обед. Спор окончился. Наконец успокоились и условились встретиться в храме Воскресения, чтобы посмотреть на Благодатный огонь. «В любом случае пути наши больше не сойдутся», — подумал Александр. Такие же мысли приходили и к Оксане — чувствовала она, что если завтра и увидит в храме Александра, то это будет в последний раз.
…Громкое многоязычие переполняло в эти весенние дни и без того всегда шумные улицы и площади Иерусалима. Люди всех цветов и оттенков кожи плотным потоком медленно двигались по узким каменистым переулкам древней иудейской столицы. Некоторые из паломников несли на плечах тяжелые деревянные кресты, пытаясь испытать страдания и муки гонимого на распятие две тысячи лет назад Иисуса. Пожилая игуменья одного из северных монастырей России в сопровождении двух молодых монахинь и монахини средних лет с подворья русского православного храма Иерусалима, которая сопровождала их, решила пройти последней стезей Христа на Голгофу. Каждый поворот улочки, каждая ступенька, каждый камень города напоминал игуменье о жизни, смерти и воскрешении Спасителя. Сбылось ее заветное желание: побывать в святых местах. Теперь радость усиливалась тем, что происходила эта встреча с Землей обетованной в юбилейном, двухтысячном, году. В русском церковном подворье Иерусалима монахини рассказали игуменье Анастасии и о самом городе, и о последних днях жизни Христа. И хотя все это было ей давно и хорошо знакомо, здесь оно звучало по-особенному, как бы по-новому: вскрывались интересные факты и сама суть событий древности.
— Пройдем и мы путем Господа, по которому он нес свой крест, — предложила игуменья.
— Мы с вами, мать Анастасия, — откликнулись молодые монашки и молча последовали за ней.
Святой путь представлял собой узкие улочки, теснившиеся и изгибавшиеся между каменными стенами домов. Местами улочки поднимались вверх, и приходилось идти по ступенькам. Игуменья понимала, что тогда, две тысячи лет тому назад, все здесь было по-другому. Однако земля под ее ногами, пусть на ней и лежали другие каменные плиты или булыжник, была та же, по которой шел Христос.
— Здесь была Голгофа, — объяснила игуменья, — по-древнему — череп, а по-нашему Лобное место… Представьте себе три креста и троих распятых людей, в центре — Господь, а справа и слева разбойники… Так фарисеи во главе с Каифой не только казнили, но и старались унизить Христа, распяв его вместе с преступниками и как преступника… Но Господь, испытывая невероятные мучения, простил их и тех, кто прибивал его руки к кресту, говоря: они не ведают, что творят… — Игуменья страстно крестилась, а вместе с ней и молодые монашки.
Людей вокруг было множество. Каждый по-своему воспринимал события седой старины и никто не обращал внимания на одетых в черные одежды и беспрерывно молящихся монашек. В Иерусалим каждый год на Пасху съезжаются христиане из всех стран мира. А год миллениума был особенным, в том числе и по количеству паломников. Прежде всего это чувствовалось в храме, где находилась Кувуклия — место погребения Спасителя. Невероятная толкотня, давка, крики, песни, своеобразные ритмичные танцы арабов-христиан сначала приводили в недоумение мать Анастасию, привыкшую к ритуальному порядку и благочинности службы в русской православной церкви. Здесь же давили со всех сторон и на священников. и на епископов, и даже на самого патриарха. И ей вспомнился торжественный выход из алтаря Алексия Второго, открывающего литургию. «Неужели все в Иерусалиме, — думала игуменья, — вот так пели и плясали, дико подпрыгивая, когда вели Спасителя на распятие?» А потом она стала относиться к этому более спокойно: если Бог допускает такое, значит, так и должно быть.
В храме Воскресения и вокруг святыни народу была тьма. Долго ходил Александр. разглядывал толпу, однако Оксаны не увидел, хотя и условились встретиться. Видимо, она раздумала: зачем лишний раз сердце на части разрывать — что упало, то пропало (как говорили древние киевляне на Васильевском спуске, когда в их телеге ломалось колесо и товар. на радость таможенникам, вываливался на землю). С вечера Оксана собиралась в храм Воскресения, чтобы еще раз прочувствовать торжественное снисхождение Благодатного огня. Правда это или фокус, как утверждали ярые атеисты и люди верующие, но враждебно относящиеся к христианству, например мусульмане или кришнаиты, Оксану не интересовало. Она была крещенная, верующая во Христа, и то, как относились к явлению Благодатного огня какие-нибудь буддисты, ей было безразлично. В прежнюю любовь с Александром ей не верилось, однако попытка, как говорят, не пытка: можно при возможности и наладить отношения (пусть и не в полном объеме), а там и любовь, возможно, вернется. Все в руках Господа, и на его промысел у Оксаны теплился слабый огонек надежды.
Но Бог, как говорят, предполагает, а дьявол располагает. Вечером к Оксане пришел знакомый человек, вернее, более знакомый Константину, чем ей, — Геннадий. Он передал ей предложение от Константина ехать к нему в Канаду, объясняя это неистребимой к ней любовью. Однако девушка понимала всю подоплеку этой «любви»: просто у Константина кончились средства к существованию, нужны были деньги, заработать их он уже не мог, выдохся, а для местных тем не годился: мало знал об общественной и политической жизни Канады, конкуренция же между журналистами там была немалая. В Канаде, как и в Соединенных Штатах Америки, сложилась большая русская диаспора. И талантливые исполнители русской песни и вообще русской музыки и танца горячо приветствовались, следовательно, хорошо оплачивались. Только Оксана могла поддержать Константина на плаву; молодая, красивая, одаренная, ее будут слушать на собраниях земляков и, стало быть, платить. Оксана это прекрасно понимала, но, подумав, решила согласиться, ибо осознавала, что путь назад, к Александру, для нее был просто-напросто закрыт. Потому-то у храма Воскресения утром Александр и не увидел Оксаны. Пути у них оказались разные, судьба развела их окончательно.