Николай Ильинский – Идущая навстречу свету (страница 41)
— Понятно, что так, а не за деньги, — почесав спину о высокую спинку стула, сказал Константин. — Больно уж песня хорошая!..
— Романс, Костя, на слова русского поэта Афанасия Фета, а музыка оперного певца и композитора Петра Петровича Булахова, — сказал Званцов, отвернулся от окна и сделал шаг к Ларцовичу. — Сошлись два таланта и создали шедевр!..
— Вас тоже двое, — усмехнулась Оксана, — создайте свой шедевр…
— Не дал Бог таланта, — в свою очередь засмеялся Ларцович, а потом серьезно сказал: — Я как-то не видел этот романс в строю шедевров. — И он зевнул. — Булахов… Булахов… Это из прошлого века?
— Если я пою его романс в настоящее время, то композитор вполне современный…. Неважно, когда он музыку сочинил, но если она мне нынче нравится, стало быть, она современная… Я-то сам не из прошлого века, а стою рядом с тобой во время «оттепели»…
— Кстати, кто это придумал: оттепель, оттепель? А сосульки с крыши не капают — пекло под тридцать градусов!..
— Не придумал, а написал такую повесть Илья Эренбург…
— О чем она?…
— Стыдно, Костя, не следишь за новинками в литературе…
— За всем, Сашка, не угонишься… Расскажи, может, заинтересуюсь!
— Повесть большая, всю не перескажешь. — Званцов задумался, подтянул к себе стул, уселся напротив Ларцовича. — В повести обычное явление: в клубе одного города идет читательская конференция по роману местного молодого писателя… Участники конференции хвалят дебютанта: трудовые будни отражены точно и ярко. Герои книги — воистину герои нашего времени. Тут и любовь, и разлука, и измена, ну, все, как в нашей бренной жизни. Спорят инженеры завода Дмитрий Коротеев, Григорий Савченко, учительница Елена Журавлева, ее муж, директор завода, который в разгар «дела врачей» вдруг брякнул: «Чересчур доверять им нельзя, это бесспорно», что вызвало гнев у его жены Лены, которая считает его бездушным человеком.
— Она права! — твердо сказал Ларцович. — Муж ее — негодяй!..
— Не буду спорить, — согласно кивнул головой Званцов. — В этом выражена и позиция автора повести… Выбор между правдой и ложью, умение отличить одно от другого — к этому призывает всех без исключения героев повести наше время — время «оттепели». «Оттепель» — не только в общественном климате (возвращается после семнадцати лет заключения отчим Коротеева; открыто обсуждаются отношения с Западом, возможности встреч с иностранцами; на собрании всегда находятся смельчаки, готовые перечить начальству, мнению большинства). Это и «оттепель» всего личного, которое так долго принято было таить от людей, не выпускать за дверь своего дома. От этого, как от печки, жизнь предлагает нам танцевать. …Но у меня на примете и другая печка есть! — прищурился Александр и кивнул Константину.
— Говори, может, я соглашусь с тобой! Да, да, возьму с тебя пример, — засмеялся Ларцович, и Званцов в недоумении пожал плечами. — Знаешь, как редактор газеты хвалил твою статью — закачаешься!..
— Да ничего там такого!.. Просто я вдруг увидел желтое поле, думал, новую сельхозкультуру выращивают… Оказывается, так заросло поле обыкновенным сорняком — сурепкой!.. А я ехал похвалить этого председателя колхоза… И если б не эта сурепка, похвалил бы, нимб славы над его головой зажег бы… Получается, что такой высокой кукурузы нарезали лишь несколько снопов, на том месте, где повозка с навозом поломалась. … Да!.. На этом пятачке кукуруза до неба вымахала, но подсчитали не на пятачке, а на всех ста гектарах… Какой урожай!.. Пора Героя Социалистическою Труда председателю колхоза давать… И дали бы!.. Но я помешал, за это мне и врезали, а редактор перестраховался и гонорар мне почти до пуля сократил… Как тебе?…
— А ты что, только на свет народился? Не знаешь?… Святая простота!.. Все норовят… Константин обернулся, посмотрел на дверь — не стоит ли кто за ней и приглушенным голосом повторил: — Все норовят под Никиту подмаститься… А он сулит: будет вам и белка, будет и свисток… Как школьник зазубрил!.. Гагарин полетел — полетят, мол, и другие!.. А кроме белки и свист ка он знает еще что-нибудь?
— Не знаю, ответил Званцов. — Толстого вряд ли читал…
— Какого Толстого?
— Толстой один!.. — Званцов засмеялся и снисходительно посмотрел на Ларцовича. И вдруг; встав в позу, стал читать наизусть:
— Тоже Толстой написал, только Константин, а еще есть и Алексей, роман «Петр Первый» помнишь? — напомнил Александр.
— «Хождение по мукам» тоже…..
— А про белку и свисток в стихотворении «Старик» написал русский поэт Алексей Николаевич Плещеев.
— Второстепенный стихотворец!..
— Э, не говори — второстепенный! Каждому времени свое семя!.. Одно его стихотворение в девятнадцатом столетии сравнивали с французской «Марсельезой».
— Какое?! навострил уши Константин. — Я не слыхал!.. Поройся в памяти, она у тебя помоложе моей, да у меня она, как сито, ничего не остается, шлепнул он себя по лбу. — К тому же с Плещеевым я как-то… мало дружил, засмеялся он. И настойчиво попросил: — Вспомни, а!..
— Когда-то назубок знал, а теперь… Ну, хорошо, дай сосредоточиться! И Александр принялся вышагивать по комнате, думая, вспоминая… вспоминая… «Так, так!.. Первая строка… Вперед! Без страха и сомненья…» Остановился, встал в позу, как школьник перед учителем, и начал декламировать:
— Не стану все читать, стихотворение большое, но вот эти строчки послушай:
Закончив читать, он вынул из кармана платок и вытер им пот на лбу и щеках:
— Русская поэзия — загадочная, — сказал он, подумал и добавил: — Как народ, создающий ее, как вся земля русская…
Прослушав стихи, Константин лишь громко рассмеялся.
— Этим строфам до «Марсельезы» как мне, грешному, до рая, — сказал он, вытирая ладонью смеющийся рот. — И вообще, о революционности русской поэзии говорить не пристало… То ли я читал, то ли слышал, что Фридрих Энгельс, а это и мысль и голос того же Карла Маркса, на желание Герцена опубликовать в своем «Колоколе» Манифест Коммунистической партии отреагировал знаешь как?
— Как?
— Назвал его литературным курьезом, вот как!.. Да и Маркс лично писал о том, что омоложение Европы возможно лишь при помощи кнута и обязательно калмыкской крови, «о чем столь серьезно пророчествует полуроссиянин, но зато полный московит Герцен»…Так вот они ценили Россию!.. Крымскую войну основоположники считали войной цивилизованных наций против варварской России… Они даже доказывали целесообразность похода европейских союзников на Москву, который позволил бы избежать ошибок Наполеона… Уж не подсказали ли они Гитлеру?
— Подсказали! — воскликнул Званцов и уточнил: — Подсказали, как глотать ад, чтобы избежать публичного наказания за преступления перед человечеством… Так было испокон веков, так и впредь будет…
— Ну, это бабка надвое сказала, — усомнился Константин, — при соотношении нынешних сил…
— Какие силы ты имеешь в виду? — у Званцова нервно дернулась скула. — Наша сила в народе, а не… а не в атомной даже бомбе!.. Если б это было не так, то на политической карте мира давно было бы стерто само название «Россия», а оно есть, да еще как звучит! Хрущев и иные правители пройдут и растворятся в небытии, как тени, а русский человек останется… Останется! Был такой граф Бенкендорф…
— Сатрап царский! — ехидная усмешка искривила губы Константина. — Выполнял все его указания, инструкции!
— Да, как-то граф Александр Христофорович спросил у царя про инструкцию, на что Николай Первый вручил ему платок и сказал: «Вот тебе все инструкции. Чем более отрешь слез этим платком, тем вернее будешь служить моим целям!» Кстати, граф жужжащую молодежь от двадцати пяти до тридцати пяти лет презрительно называл дворянчиками и, более того, гангренозной средой… Ныне эта среда, правда, не из дворянчиков, а из простонародья, которому власть дала образование и привила общечеловеческую культуру. Гангренозная среда была и всегда будет… Молодежь всегда чем-то недовольна… Вспомни Федора Михайловича Достоевского. В одном из выпусков «Дневника писателя» он с гениальной прозорливостью предвидит все последствия подобной деятельности интеллигенции, этих дворянчиков: «Безбожный анархизм близок, наши дети увидят его… Интернационал распорядился, чтобы еврейская революция началась в России… Она и начинается, ибо нет у нас против нее надежного отпора — ни в управлении, ни в обществе. Бунт начнется с атеизма и грабежа всех богатств, начнут разлагать религию, разрушать храмы и превращать их в казармы, в стойла, зальют мир кровью и потом сами испугаются». Скажи, в чем Достоевский был не прав? Молодежь надо знать и направлять ее в правильное русло. Тот же Бенкендорф писал царю, что Пушкин — хороший поэт, но и шалопай изрядный, и его следует переубедить…