Николай Ильинский – Идущая навстречу свету (страница 31)

— Ага, отец, — тем же тоном и также подмигнув, ответила Екатерина.

— Только лишь?!.. Ну ладно, отец — это серьезно!..

— Да ну ее, чудачку! — весело поддержала Екатерину Елизавета Петровна. — От Алексеевки до Харькова я уж как-нибудь одна справлюсь…

— Только к отходу следующего поезда быть тютелька в тютельку, — предупредил Демид Гаврилович, показывая часы на руке. — Пунктуальность превыше всего, — погрозил он по привычке указательным пальцем.

— Не подведу, — заверила Екатерина.

— Не сомневаюсь, — в такт ей сказал начальник поезда.

В Алексеевке Екатерина спрыгнула с подножки вагона. Отец был на работе — колдовал над деревянными шпалами, там его дочь и отыскала. Егор Иванович сделал вид, что обрадовался ей, но Екатерина поняла по его сумрачному лицу, что она не вовремя к нему явилась. Он уже накрепко прижился на съемной квартире, как говорится, прилип не к помещению, а скорее к вдовствующей хозяйке, которая с недавних пор стала считать его уже своим. К взрослой его дочери она отнеслась настороженно, поэтому Екатерина сразу же маршрутным автобусом уехала в Нагорное, что еще во Владивостоке входило в ее планы.

Анисья Никоновна, державшая решето с отрубями для курей, сразу выронила его, увидев вошедшую во двор невестку. Да и калитка скрипнула как-то по-особенному, не жалобно, как всегда, а будто засмеялась от радости.

— Катя! — только и смогла выговорить Анисья Никоновна, протянув к ней руки. Обнялись, прослезились. Вышел на крыльцо Афанасий Фомич, зашмыгал носом, отвернулся и кулаком принялся вытирать слезы, набежавшие на глаза. Никак не ожидал он увидеть долгожданную невестку. Она пришла и словно привела за руку Виктора.

— Молодец, Катька, что не забываешь нас, — сказал Афанасий Фомич глуховатым от расстройства голосом. — Так-то оно по-людски будет…

Анисья Никоновна повела Екатерину в хату, не знала, где ее посадить, чем угостить: так была рада ее появлению. Казалось, сын пришел и уселся за стол: давай, мать, вечерять.

— Кажут, что ты теперя на поездах туда-сюда мотаешься…

— Не мотается, а ездит, — поправил жену Афанасий Фомич, смахивая со скатерти на столе крошки хлеба. — Как же — работа такая. На паровозе это тебе не на быках ездить… Тут соображать надо!..

Но самая важная весть, какую принесла Екатерина, это был рассказ про Ивана. Тут уж не выдержала Анисья Никоновна, заголосила, стал гладить свою лопатообразную с густой проседью бороду Афанасий Фомич — ему тоже хотелось вплести свой голос в звонкий и жалобный плач жены, но он больно прикусил нижнюю губу — не захотел показать свою слабость при невестке, а только сердито пробурчал:

— Что же он за столько годов не соберется приехать домой, он ведь теперя один у нас остался, хоть и…

— Ну какой он «хоть и»? — вытирая слезы на щеках, спросила Анисья Никоновна.

— Какой, какой!.. Офицер!.. Правда, морской, — сказала Екатерина. — На погонах звездочки крупные…

— Сколько? — поинтересовался Афанасий Фомич.

— Чего — сколько? — не поняла Екатерина.

— Ну, энтих… зведочек?…

— Кажется, по две… Ну да, по две на каждом плече, — вспомнила Екатерина.

— Стало быть, по званию подполковник, — твердо сказал Афанасий Фомич. — Чин немалый… В мое время только дворяне удосуживались таких званий, а крестьян чтобы… ни-ни!..

— Не подполковник, батя, он… Как-то по-другому его называли, он же моряк!.. Стойте, стойте… Ага, товарищ капитан второго ранга!..

— Ежели два просвета и две звездочки, все равно подполковник, как ни называй, хоть по-морскому, хоть по-реченскому, — махнул рукой Афанасий Фомич. — Смех да и только — товарищ капитан второго ранга! Однако ж пора бы уж ему, капитану второго ранга, а по-моему подполковнику, проведать отца и мать… Не чужие ведь мы…

Приедет, — ответила за Ивана Екатерина. — Как только… и приедет!..

Кали это будет — как только? Когда рак в энтом океане свистнет? Так и скажи, если увидишь еще: не чужие мы ему, но добавь, что стареем, хрипло сказал Афанасий Фомич. — Скоро ли поедешь?

— Моя следующая поездка во Владивосток через неделю, — прикинула в уме календарь своей поездки Екатерина.

— Дай-то Бог, дай-то Бог, — опять всплакнула Анисья Никоновна и перекрестилась, шепча какую-то молитву, а потом, глубоко вздохнув, почти прошептала: — Нехай хоть на один день приедет, а то умру и не увижу…

— Да, пущай приедет и покажет мне, — он искоса взглянул на жену, — и матери, да и всем нагорновцам, свои офицерские погоны, чего их от людей прятать, — развел руками Афанасий Фомич. — Званцовы, чай, не из последнего десятка, воевать умеем, — гордо тряхнул он бородой, — я вон на австрияков врукопашную не раз ходил. — И добавил не без эмоций: — И в плену их был… Ага!.. Отпустили!.. Нет, не отпустили, а обменяли, понадобился я в царской армии-то?… Обменяли, винтовку Мосина длинную такую… в руки и… опять… Но тут революция подоспела…

Посидели, по маленькой чарке пригубили самогонку, похрустели малосольными огурчиками. Поговорили по душам, вспомнили Виктора, женщины поплакали, и Афанасий Фомич побурчал: хватит, мол, слезы проливать: Виктор тоже не подвел их фамилию.

— Под Прохоровкой дух его, как это… витает, — заметил Афанасий Фомич, — энти поля и его помнят… А как же!..

Тем же вечером навестила Екатерина одноклассницу Варвару. Она сидела с годовалой дочкой и требовала от мужа поскорее открыть в колхозе детские ясли: очень уж ей надоело скучать в хате — не той она закваски, чтобы киснуть там, хотелось пойти к людям, на работу, в поле — все веселее жить!

Услышав о Екатерине, пришла к Варваре и Анна Иванова. Правда, она была постарше их, не одноклассница. Анна много работала и добилась особого положения среди женщин, заметили ее, в какое-то общество пригласили, и теперь она с делегацией собирается поехать за границу — посчастливилось Италию посмотреть.

— Города даже наметили, куда поедем, — сказала Анна Екатерине, — и, на мою удачу, в эту самую… Тоскану, откуда их Уго, которого я знала еще живого, а потом и похоронила… Где-то в нашей земельке много итальянцев лежат и Уго среди них…

— И что им, итальянцам, дома не сиделось… — сказала Варвара.

— Говорят, Муссолини, главный их, навредил, всех обманул!.. Поеду, может, родню Уго найду, веселый парень был, убили, а ради чего?

— А какого рожна он к нам полез? — воскликнула Екатерина.

— Да разве он по своей воле? — резко возразила Анна.

— По своей, Анечка, по своей… Мог бы в партизаны уйти…

— Мог бы, да не додумался… Задним умом мы все мудрые!..

Несколько дней спустя поезд дальнего следования в полдень преодолевал прогон между станциями Бирюч и Алексеевка. День был солнечный, ясный. На небольшом промежутке из окна вагона хорошо было видно Нагорное — хаты, будто отара овец, и белая церковь, словно лебедь, над ними. Екатерина стояла у окна, пока Нагорное не скрылось за строениями и не растаяло в дрожащей сизой дымке летнего дня. В Алексеевке поезд под номером 53 задержался на минуту. Пассажиров оказалось мало, заметила Екатерина двух мужиков — они везли на восток связанные из сорги веники. Выгрузят в каком-нибудь городе Сибири и на базаре продадут. Каждый в этой жизни крутился, как мог. Вспомнила Екатерина, как в молодости училась плести также из сорги кошелки и, когда отца исключили из колхоза, носила их продавать в эту же самую… Алексеевку!

Дни проходили за днями, огни одних городов и поселков сменялись другими огнями, а поезд все шел и шел, будто ненасытное железное чудовище из древней легенды, жадно глотая километр за километром, и стране, казалось, не было конца и края. Ходили разговоры, что однажды французскому генералу де Голю, глубоко уважаемому в СССР, захотелось то ли посмотреть на нашу страну, то ли отведать омуля. Посадили президента, он тогда возглавлял Французскую республику, в самолет и отправили на Байкал. Летел он, летел, даже устал до изнеможения. Самолет опустился на аэродром в Иркутске, генерал наконец спустился, довольный, по трапу, и ему сказали, что это только полстраны — чтобы добраться до берегов Тихого океана, надо лететь еще столько же, а то и больше. Удивился де Голь. А ведь поднимись высоко над серединой Франции и увидишь берега Атлантического океана! Вот какова она, Россия! И видимо, не без основания заметил австрийский поэт и философ, горячий поклонник и почти родоначальник экзистенционализма Райнер Мария Рильке, что Россия граничит с Богом. И ему нельзя отказать в правоте. Не без помощи Всевышнего подарили нам мудрые и отважные наши предки величайшее природное богатство — пользуйся и благоденствуй, однако, возможно, мы, купаясь в этом несметном изобилии, оказались столь бездумно и бесхозяйственно расточительны, что никак не можем сбросить с себя бремя подчас непонятной нам самим нищеты, и оттого мы часто, если не постоянно, бедны; парадокс — нищие, потому что богатые. Тот же немец пустую консервную банку не выбросит, использует для дела. А у нас земли сколько душа пожелает — осваивай, залежей — несметные кладовые — открывай, пользуйся, — всего немерено: это нас и разбаловало.

Поезд, прибывший во Владивосток из Харькова, встретило яростное солнце, омытое волнами Тихого океана. Еще встретил его морской офицер Иван Афанасьевич Званцов. Он долго ждал прихода 53-го. И вот, наконец, шумно пыхтя и выпуская неизрасходованный в пути пар, паровоз подтянул к перрону длинный состав вагонов, из которых хлынул сплошной поток приехавших, а им навстречу не меньший — встречающих: шум, крики, радость, объятия. Екатерина еще издали заметила Ивана Афанасьевича и, пропустив пассажиров, с подножки своего вагона махала ему рукой.