Николай Ильинский – Идущая навстречу свету (страница 28)
— Воронежцы!.. Через два года мы завалим вас мясом!.. Готовьте желудки!..
Стоявший недалеко от Екатерины мужчина шлепнул ладонью по своему большому животу и хриплым басом крикнул:
— А у меня он уже готов!..
— Только неизвестно, чем эту бочку наполнить, — в тон ему сказал стоявший рядом человек с бородкой и в очках.
— Как чем? — ответил голос, но увидеть отозвавшегося Екатерина не могла за толпой. — Осенью солеными огурцами и капустой!..
На концерте Воронежского хора Екатерина и студентки Шапошниковы побывали. Оказалось, в связи с приездом Никиты Сергеевича в столицу Черноземья руководитель коллектива Константин Ираклиевич Массалитинов очередные гастроли отложил — а вдруг Никите вздумается послушать русские песни? Однако на концерт он не явился. Зато Екатерина еще раз увидела Марию Мордасову и услышала ее задорные частушки, а студентки Юлия и Елена с удовольствием послушали солистку Юлию Золотареву, спевшую «Песня дорогу узнает». Все остались довольны.
Пришло время Екатерине перебраться в Харьков. Там ей предоставляли общежитие, брали на работу проводницей престижного поезда «Харьков — Владивосток».
— Туда 53-й, а обратно-54-й, — с восхищением сообщили ей в диспетчерской управления железной дороги.
— Скорый, стало быть, — тоже радостно улыбнулась она.
— Не думай, что это просто, — сказала ей проводница постарше. — Я ездила в поездах дальнего следования — нудная работа… Каких только пассажиров ни увидишь в пути, чаще нормальных, но бывают такие, не приведи Господь! — Незнакомка подмигнула. — Ох и противные есть!.. Да, я — Надежда Павловна Загородная, тоже на этот поезд определена, а тебя как?…
— Я Екатерина… Екатерина Егоровна Званцова, но лучше просто Катя…
— Хорошо, Званцова! — Надежда Павловна пожала руку Екатерине выше локтя. — Вот и познакомились… Живу я в городе, в Харькове у меня квартира… Старенькая, но жить можно, все не под открытым небом… Ну, свидимся, — сказала она и ушла.
Егор Иванович был рад и не рад, что дочь уезжает. Конечно, в большом городе ей будет лучше, чем в Алексеевке. Да и снимали они тут небольшую комнатушку на двоих. Хозяйка Дарья Семеновна много с них не брала. И Екатерина стала замечать, что присматривается она к ее отцу Муж с войны не пришел, а ей одной горе мыкать не совсем хочется, тянуло к кому-то голову прислонить, а Егор Иванович как ни есть — живой человек, пусть и в годах, но работает, рельсы, говорит, таскает, шпалы укладывает, а там сила нужна. Значит, мужик он еще годный.
Чувствовал это внимание и Егор Иванович: то глянет ласково, то улыбнется ему, то борща побольше в тарелку нальет и красный острый перчик в него кинет — заботится, как о муже. И ему иной раз захочется приласкать ее, а тут дочь, она отворачивается, вроде не замечает, но краем глаза все видит и краем уха слышит эти вздохи и ахи. Но ничего не скажешь… А теперь уедет в Харьков, и он свободен, жених — не жених, как говорится, в любви перестарок, но все же…
— Только ты, Катя, не забывай отца, — попросил Егор Иванович дочь, когда они на станции ожидали пригородного поезда. — Окромя тебя у меня никого на свете… В Нагорное, — махнул он рукой, — я ни ногой… Нет, люди на меня не глядят косо — Егорка как Егорка, но мне самому что-то мешает смотреть им прямо в глаза… Совесть не дает!.. Хоть я ничего плохого им не делал… Предатель, изменник… — горестно вздохнул он. — Это все равно что смерть… Идешь, а земля под ногами шатается. И никто, никто не виноват — сам подлый… Так что прощай, Нагорное!.. А тут ничего, работать можно, никто о тебе ничего не знает… Да, дорогу эту прокладывали и наши нагорновские, бумаги есть, Сычов показывал, так там значатся Филипп Михайлович Красильников, Михаил Николаевич Федоров, я немножко помню этих стариков… Так что я как бы продолжаю их дело… Если б не эта проклятая война…
— Не горюй сильно, отец, я все одно люблю тебя, — прислонила Екатерина свою голову к его плечу, — будем вдвоем нашу горькую долю расхлебывать…
— Будем, — ответил он с надрывом голосе, — куда денешься…
Поезд мягко катился по рельсам. Екатерина по привычке, но уже не проводницей, а обычной пассажиркой стояла у окна. От Алексеевки, открытой как железнодорожная станция (подсчитала в уме Екатерина) шестьдесят один год назад — аж в декабре 1895 года, до ближайшего полустанка Олегово — ровное место, с которого видно Нагорное. Вдали белели ряды низких хат-мазанок, над которыми, словно лебедь с гордо поднятой головой, возвышалась церковь Спаса Всемилостивого. Вспомнились Екатерине праздники: весенний на Прополовение, или, как его называют нагорновцы, «Правая среда», и летний — на день Тихвинской Божьей Матери. Говорят, в старину в эти дни здесь были большие ярмарки. Потом как-то все это отпало, но праздники жители как отмечали, так и отмечают ежегодно… Вся ее короткая жизнь, прошлое, Нагорное — все медленно проплывало в сизой кисее тумана перед глазами, и Екатерина чувствовала, как их затягивает слезой. Там прошло ее детство, там была любовь, там похоронен Виктор. Еле заметен ветряк, вон он — еще крутится, буквально рядом с ним кладбище, где покоится под белым крестом Виктор. «Прощай, Нагорное», — шепчет Екатерина, готовая громко и отчаянно разрыдаться. Но сдержалась, и поезд тем временем плавно уходил за возвышенность, откуда ничего не было видно, только степь по обе стороны железнодорожного полотна. Никакая красота экзотических краев не заменит человеку красоты малой родины, ее речку, лес, поле, кустик, с листочков которого скатываются искристые на солнце капли только что прошедшего дождя, или высокий, прочный под ногами, гудящий, как мост, сугроб. Здесь человек появился на белый свет, рос, услышал родные песни, учился, впервые прочитал книжку, прочувствовав великую силу любви, познал радости и невзгоды.
Поезд медленно шел, как и полагается пригородным, особенно где-нибудь в глухой провинции, где, как говорят пассажиры, поезда кланяются каждому столбу. Полустанок Хлевище. Помнит Екатерина, ехали тут однажды какие-то туристы, свои, доморощенные, и уж очень они смеялись над названием полустанка — Хлевище! Хлев — ясно, а вот Хлевище — нечто такое огромное, бесконечное. Придумали же когда-то предки! Здесь начиналась Дикая степь, здесь пролегала Кальмиусская сакма: отряды татар-разбойников от устья реки Кальмиус мчались на своих низких лошадях с длинными густыми гривами по почти пустынной степи на южные рубежи Русского царства, грабили, убивали, уводили в плен и невольников продавали на невольничьем рынке в Кафе. На пути этой сакмы люди и построили в свое время местечко, которое назвали Хлевищем. Смеяться над этим названием — стало быть, смеяться над самими собой. Потом станция Бирюч — «вестник» по-старинному, дальше по степному пути другие полустанции и станции и, наконец, Валуйки, а это родина полководца Николая Федоровича Толбухина, освободителя Украины от немецко-фашистских захватчиков. И это все — Родина!
Отправление поезда всегда волнительно, особенно поезда дальнего следования. И то сказать — от Харькова до Владивостока, да еще скорого, да еще комфортабельного! Проводницам пошили новую форменную одежду. Екатерину не узнать! Увидел бы ее отец, то-то обрадовался бы, но вряд ли он сможет это сделать. Хотя скорый 53-й и будет на минуту-другую останавливаться в Алексеевке, подбирая новых пассажиров, однако это всего лишь мгновение, ради которого Егор Иванович на станцию не побежит. …Цветы, музыка, эмоции через верх — и поезд из Харькова тронулся. Он шел на Дальний Восток, преодолевая тысячи километров, встречая рассвет за рассветом. Там, впереди, где-то бушует великий океан, да и вся страна, по размерам сравнимая с великим океаном, поднятая на могучих плечах простых мужчин и женщин, в движении. Дал же Бог такое счастье русским людям, хотя под русскими подразумевались все — от калмыка до якута, от ненца до таджика, не говоря уже об украинцах или белорусах! Всем хватило и земли, и солнца. Сколько станций увидела в пути на восток Екатерина! И как-то слышала она, как один умный человек передавал второму умному слова третьего умного. Имен первого и второго она не узнала, потому что не поинтересовалась, а третьего не разобрала — иностранцем оказался. Говоря о России, он, этот третий, иноземец, сказал: «Вот она, страна, не завершенная Богом!» «Действительно, Россия — это Божье творение, как и все мы, люди на земле, — с гордостью и восхищением подумала Екатерина о своей еще не совсем счастливой, не совсем складной родине. — Но она будет счастливой, ибо ради чего тогда на свете жить, если не во имя этого блага!»
Поезд шел своим путем, скорее не шел, а мчался на всех парах. Столько промелькнуло больших и маленьких станций! Екатерина сначала хотела считать их, а потом, улыбаясь своей глупости, перестала: ведь у нее в руках был график движения поезда. Тук-тук — стучали колеса на стыках рельсов. Екатерине показалось, что не колеса стучат, а азбука Морзе, о которой она узнала, будучи в Харькове. И в этой азбуке была закодирована ее прошлая нескладная жизнь, правда, с большой любовью к Виктору, и, главное, будущая, на щедрость которой она не надеялась, а там как Бог даст…