Николай Храпов – Том 2. Огненное испытание (страница 8)

На небольшом клочке бумаги было написано: «Я, Владыкин Петр Никитович, осознал, что мои религиозные убеждения и действия, за которые я наказан, действительно, против нашего общества, и наказан я правильно. Поэтому, прошу простить меня и отпустить к семье, впредь этого распространять не буду». Место для подписи…

— Ну вот, теперь как ты посоветуешь, Луш, подписать мне такую бумажку или нет? — спросил он жену, глядя ей в лицо.

Луша немного задумалась, глядя на мужа, потом без колебания ответила ему:

— Ну, Петь, это уж сама последня и негодна дела-то, брось ты ее, эту бумажку-то, так делать не надо. Божья воля — что Он уж судил нам, в том Сам поможеть. Ведь это же отрекатца от Бога надо?

— Ну вот, я и ответил на это Кухтину: «Николай Васильевич! Ты постоянно хитрил да мудрил, а здесь, брат, хитрить не приходится, покажи себя прямо, как ты есть. Насчет лукавства я тебе отвечу: ведь участь ленивого раба-то больно страшная, и избавь меня от нее Господь, а насчет спасения жизни-то, не нам с тобою задумываться. Я до уверования спасал ее несколько раз, а ноги-то все в пропасти болтались, и если б не Господь, то мои кости давно бы уж сгнили где-нибудь на навозной куче, как у пса. Моя жизнь уже спасена и в руках Божьих, братец. И за семью я не беспокоюсь, Давид говорит: „Я был молод и состарился, но не видел праведника оставленным и потомков его, просящими хлеба“ (Пс.36:25). Да и на наших глазах, что мы видим? Не мы семью спасаем от голода, а жена вот моя за тридевять земель приехала, да спасла меня от голода и смерти. Бумажку твою, чтобы и имени моего не значилось на ней и не осталось ни малейшего клочка — бросаю в печь, а избавления я буду ждать от Господа».

— Правильно ты ответил ему, не надо, — согласилась Луша с мужем, и тут же, склонившись на колени, оба прилежно помолились.

— Теперь вот, нас посетила глубокая скорбь, — начал Петр после молитвы. — На днях отошел в вечность дорогой наш брат Белавин, тот самый, который прошлый год видел тебя в лесу, когда ты разыскивала меня, и послал к кузнецам. Очень он растроган был, когда видел, как ты, истерзанная до крови, пробиралась по чащобе, разыскивая меня, еще больше был удивлен, что ты оказалась моей женой; так он долго после этого все вспоминал, со слезами, про тебя.

Недавно он обессилел от тяжелой болезни, и долго промучился в постели. Никто не навестил его, мы как могли помогали, но ведь уход нужен был за ним, а его не было. Он из самой Москвы, жил где-то на Гороховской по Землянке, где гостиница «Фантазия», немного в сторону. Ну вот, жена-то больная, а дети неверующие, да видать перепуганы сильно: брат-то видный проповедник был в Москве, многим известный. Беда вот случилась — бедняга так и скончался на чужих людях. Телеграмму отбил я давно, да вот поди-ты, нет никого, а похоронить бы его надо по-христиански. Лежит он в холоде, в морге, но люди говорят, больно уж там безобразно. Видно, придется хоронить без родных, надо бы нам с тобой поглядеть его.

— Да, Петь, мы люди-то простые, к мытарствам привыкшие, — заговорила Луша, — сколько мы мук перенесли до этого и ты, и я, и вместе, а они все-таки городские, понежнея, к мытарствам-то не больно привычныя, да и судьба-то нам каждому своя дана, да и свои способности: в беде узнается, чем мил человек. А потом ведь, Господь избираеть кого к чему. Вот теперь-то и на сваво погляди, на сына-то, вроде как и ни мудрящий мальчишка-то, плаксивый такой, зеленый, все ата всех болезней лечили яво, а ведь не простой он, Петя. Погляди, вон хоть в школе, хоть в церкви — любять его люди-то, больно уж способный, говорять, вострый и справедливость любить. Семья-то ведь без тебя в какой беде осталась? А он-то везде тычеца, и где какую копейку достанет, несет домой, матери.

Вот с прошлой осени кудай-то в Подольск его пристроили, да ведь нет таво месяца, чтобы-ча не приехал он, да цалковых 20 не привез, а про отца-то все время интересуеца. Молица-то он, конечно, перестал, каким-то там ахтивистом стал, покуриваеть, а Бога-то в душе видать помнить. Да вот пишет мне, што там его аж через класс переводють, и по тебе скучаеть, а свои верущи-то то и дело ево вспоминають, а мамка-то аж убиваеца за него.

Петр Никитович с жадностью слушал деревенский рассказ жены про своего сына, Павлушку, и ладонью, изредка, вытирал слезы на щеках. В его памяти врезался образ сынишки, когда тот в последнюю минуту провожал его из окна в окно рядом стоящих поездов. Никогда не переставал он молиться за него и верить, что Бог не оставит его в людском буреломе.

Поговорив, Владыкины решили с утра идти в морг и разыскать тело Белавина. Под морг было отведено большое помещение при городской больнице. Сторож открывал его приходящим по первому требованию, т. к. многие родственники ссыльных приезжали опознавать своих и забирали для похорон. Поэтому и на сей раз он беспрепятственно открыл Владыкиным дверь и пропустил в помещение.

— П-е-т-я! Какой ужас! — ухватившись обеими руками за мужа, вскрикнула Луша при виде, действительно, ужасного зрелища. Тучи крыс со свистом бросились врассыпную при виде вошедших людей. На полу, в разных позах, беспорядочно, были разбросаны трупы умерших. Многие из них были в грязных лохмотьях, в нижнем белье, а некоторые совершенно раздетые, покрытые наспех тряпицею. Все без исключения, были обглоданы крысами: части рук, ног, спины или груди, а, нередко, и лицо было обезображено.

— Погляди, Луша, на это зрелище и подумай о нашем счастии. А ведь еще совсем недавно, если бы не милость Божья, то я лежал бы где-то между этими трупами. Так что, считай, что моей жизни уже нет, она потеряна, и лишь только чудом Божиим мы сегодня с тобой счастливы, но это счастье — уже счастье потерянной жизни.

Луша в раздумье осталась у двери, а Петр Никитович пошел между трупами искать тело умершего брата Белавина и нашел его довольно быстро.

К счастью, тело хоть и было объедено в нескольких местах, но не так много. С трудом они вынесли его из морга и, уложив на проходящую подводу, увезли на квартиру. Остаток дня провели в приготовлении и оповещении своих верующих, чтобы на следующий день можно было совершить похороны.

На похороны собралось несколько человек верующих, в числе которых был и старец А. Н. Хоменко, а также многие и из неверующих ссыльных. Все хлопоты, связанные с похоронами, взяли на себя Петр Никитович с Лушей. После сердечных трогательных проповедей, под пение христианских гимнов, тело брата Белавина было отнесено на кладбище и с благоговением предано земле, при усердии и руками своих по вере. Кто-то старательно вывел на ленте темного полотна: «И возвратится прах в землю, чем он и был, а дух возвратится к Богу, Который дал его» (Екл.12:7).

Через несколько дней после похорон приехали родственники брата Белавина, в числе которых был взрослый его сын. Родные очень скорбели, что не могли своевременно приехать и проводить своего дорогого человека в последний путь. Тем не менее, они были бесконечно благодарны Петру за его, неоценимо дорогую, заботу, проявленную в похоронах. Несколько часов они пробыли на могиле отца и со слезами высказывали много воспоминаний о нем. По просьбе Петра, сын Белавина охотно пожелал разыскать в Подольске Павлика и передать от него подарок.

Рассталась Луша с мужем очень довольная тем, что во-первых, его положение улучшилось, и даже начальство обещало перевести в город, во-вторых, что они с Петром смогли принять участие в похоронах дорогого брата Белавина.

Так подошло лето 1932 года. Владыкину подходила пора собираться домой, так как срок ссылки его подходил к концу. Однако семье Владыкиных пришлось перенести еще одно тревожное переживание за судьбу Петра.

Его, вскоре после отъезда Луши, действительно, перевели в город, но на лето дали по сапожному делу такую норму, которая была совершенно невыполнима. Директор же предупредил, что, в случае невыполнения задания, его отправят на лесозаработки, а это, по состоянию его здоровья, привело бы к неминуемой гибели. В горячей молитве Петр воззвал к Господу, чтобы Он услышал его и не оставил в этой тесноте.

В письме он поделился о создавшейся угрозе с Лушей, а та, в свою очередь, сообщила о положении отца — сыну Павлу.

Томительными казались эти дни, потому что выход был один. Задание они могли выполнить при усиленной работе всей семьи, а ей выезжать надо было почти на год. Петр сомневался в сыне: как отзовется на это он, согласится ли Павел бросить учебу и работу, да приехать сюда, чтобы разделить с отцом его участь? Но иного выхода не было. Все это сильно волновало Петра, и они с братом Хоменко горячо молились об этом Господу.

Глава 4. Трудное решение

Однажды, работая над сложным изделием, Павел услышал свою фамилию:

— Вла-ды-кин! На переговоры! — крикнул в двери мастерской один из товарищей.

Павел посчитал это за очередную шутку, так как ожидать ему было совершенно некого, и он, не отрываясь, продолжал работать. Но через 2–3 минуты окрик повторился:

— Ты что, не слышишь что ли? Тебя ожидают на переговоры.

Павел рассерженно положил напильник, все еще не доверяя, подошел к двери с гневным бурчанием:

— В чем дело? Кому я тут понадобился?

Но выйдя на улицу, ему пришлось сильно смутиться: у бетонного барьера над рекою Пахрой, действительно, его ожидал незнакомый молодой мужчина.