Николай Храпов – Том 2. Огненное испытание (страница 19)

— И с этим можно согласиться, — кивнул лектор.

— Теперь возвратимся к материалистическим теориям и представим себе высокую гору, на вершине которой красуется состояние материального благополучия. По многочисленным тропинкам поднимаются социалисты, утописты — со своей стороны, марксисты со своей и т. д.

— Я понимаю вас, — прервал Павла лектор, — но зачем нам говорить об этом, ведь вершина благополучия так высока, что мы даже ясных контуров не можем представить; будем жить более ясными целями, веря в великое будущее.

— Хм! Позвольте, а чем же мы тогда отличаемся от религиозных людей, стремящихся к Царству Небесному? И если у материализма нет единой, хотя какой-то относительной цели в далеком будущем, то все его разновидности бесцельны. Нет, цель мы не должны разрушать, но с каждой поступью оконтуривать ее яснее. Но я хочу в связи с этим задать другой вопрос: когда мы с вами по этим тропинкам доведем человечество к вершине. А это должно быть, иначе зачем блуждать с самого начала? Какой будет выглядеть тогда действительность?

Все человеческие потребности, как например: проблема питания, одежды, быта и прочее — мы будем удовлетворять буквально, как говорят, нажатием кнопки. Следовательно, физического человека мы накормим досыта, а чем тогда будем кормить нашего внутреннего? Какую духовную пищу тогда дадим человеку? Сейчас мы питаемся, кто чем. Проблем горы: нам мешают еще лапти на ногах, лачуги, самодельные бороны, тачки, кулаки, вредители, капиталисты. Мы поглощены борьбой со всем этим, хоть ночи не спи, а тогда этих проблем не будет.

— Да ну, Владыкин, не отчаивайся! Полезут глубже в недра, на дно морей, полетят в космос, — объяснил лектор.

— О нет, в космос полетят десятки, сотни, может быть, немного больше. В лабораториях сядут Филатов, Иоффе, Эйнштейн и несколько тысяч с ними, и то вечером, вытирая лоб, пойдут искать что-либо для души, подобно академику Павлову. А с ними откроются миллиарды ртов и будут с воплем просить духовной пищи. Чем накормишь тогда человека? А ведь выше горы-то — только небо!

— Да Владыкин, вопрос вы подняли серьезный, и он не снят с повестки дня.

В коридоре звонок оповестил конец лекциям, но аудитория была поглощена этим неожиданным диспутом, и все как один остались слушать продолжение.

— Я ведь задал этот вопрос не потому, что хочу им завести вас в тупик, а потому, что я стою на распутье идей, и хочу узнать, в чем смысл человеческой жизни, безошибочно найти его и посвятить ему всего себя. Много перечитал я всего о жизни Сен-Симона, Чернышевского, Толстого, Достоевского, Белинского, Р.Тагора, Гюго, Гегеля, Энгельса, Маркса и других. Но вот нет их, нет и их последователей, кроме последнего. Да и они ничего цельного, утоляющего мою душу, не сказали мне. Знаю я единственную книгу, которая дает ответ на этот вопрос — это Библия:

«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Иоан. 3, 16).

Человеку, нашедшему смысл жизни в учении Христа, в Нем Самом, не грозит смерть ни физическая, ни духовная; и материальное благополучие для него — не конечная вершина. Но как верить в нее? Наша современность отрицает Библию, а Библия признает нашу современность, — закончил Павел.

Долго лектор молчал после этого, но, направляясь к выходу, сказал:

— Конечно, религию отцов, со всем старым укладом жизни, мы отвергли, хотя очень для многих она была сдерживающим началом. Теперь заняты исканием новой религии, которая смогла бы не только заменить старую, но и превзойти ее. Этим именно заняты М. Горький и Луначарский.

С этими словами лектор спустился вниз, зашел в свой кабинет и, сев, затяжно закурил папиросу.

Павел нашел его там и, подсев к нему, спросил:

— Зачем же нам разрушать родительские дворцы и ютиться в землянках из-за одного того, что мы — новое поколение? Это же возвращение к диким временам (если только древне-халдейскую и египетскую культуру можно назвать дикой)? Может быть, лучше продолжать строить то, что мы начали по учению Христа? Обновить от всякого чуждого наслоения?

Лектор рукой потряс колено Павла и закончил уже вполголоса:

— Ты, возможно, и прав, но ведь надо идти против течения!

Грудь Павла распирало от торжества, когда он, покинув кабинет, вышел на улицу. Прежде всего он был просто изумлен, откуда такие мысли и слова пришли к нему во время беседы с лектором? Во-вторых, был рад, что в присутствии всей аудитории затронул такой вопрос, который, как ему казалось, был крайне важен для всей молодежи, да еще и тем, что лектора привел в замешательство.

На следующий день, в передовой статье летучей факультетской газеты Павла Владыкина выставили как классово-чуждого элемента, враждебно относящегося к современной культуре и просвещению. Автор настаивал на изгнании его из студенческой среды.

Перед занятиями его пригласили в кабинет директора и зачитали постановление райкома:

«За антисовременное мировоззрение, высказанное перед всей аудиторией, студента Павла Владыкина отчислить от факультета!»

— Владыкин, зачем тебе надо было связываться с таким делом? — наедине проговорила ему директор рабфака, — держал бы ты свое у себя в душе. А теперь мы лишились в тебе самого добросовестного, самого отличного студента. Я бы еще удержала тебя, но горком…

— Товарищ директор, вы знаете, я нигде никогда не лицемерил и всегда был тем, кто я есть. Я не был верующим и с этим вопросом обратился к преподавателю чистосердечно, как человек, оказавшийся на распутье. Вашим поступком вы помогли мне в разрешении моего жгучего вопроса. Я теперь хочу быть христианином, сознание мое уже к этому готово, нужно сделать только шаг ко Христу, а решимости нет. Прощайте! — протянул руку Павел и пошел к двери.

— Ты зайди ко мне через 3–4 дня, мы подумаем. Понял?

— Я вас понял, но вы меня не поняли. Нет, я к вам, наверное, уж больше не зайду. Прощайте!

«Вот удивительно! Еще не успел стать христианином, а гонения за Христа уже принял», — так думал про себя Павел, выходя из рабфака.

Чего только не произошло в душе Павла после этого случая: где-то подходила досада на то, что лишился такого легкого доступа в университет, попасть куда многие посчитали бы за счастье, но тут же подумал, почему лишился. Пойти туда опять можно было и теперь, найти с ними общий язык и продолжать как раньше.

Целый внутренний духовный фронт открылся у Павла в сердце.

На заводе положение его не изменилось, и все шло своим чередом. Недавно, на закрытом совещании актива, Павел выступал с речью о поднятии морального уровня заводской молодежи и был особенно отмечен парторгом Марией. Он посещал кое-кого из молодежи на дому. Но внутренние волнения не успокаивались. С отцом говорить о своем кризисе не хотелось. Как-то встретился в городе со студентом из факультета: ему велели обязательно зайти, но он не решался. Так подошли ноябрьские дни, и Павел уехал к Кате. В чемоданчик положил старенькое материнское Евангелие.

— Что случилось, Павел? — настороженно спросила Катина мама, спустя некоторое время, как он пришел, — у тебя какая-то перемена? — выпытывала она.

— Да оставь ты, мама, со своими предчувствиями, — возразила ей Катя и, обнявшись, они сели за стол.

За самоваром немного разговорились, но шила в мешке не утаишь и настроения не спрячешь, особенно тому, кто не умеет прятать.

— Клавдия Ивановна, — обратился он к Катиной маме. — Я должен вам открыть один секрет о себе, но секрет очень важный, который может отразиться на судьбе Катюши.

Обе они насторожились до крайности.

— Сам я — из религиозной семьи, с детства до 15 лет верил в Бога, молился, жил как верующий мальчик, потом, с возрастом, все оставил. Последние годы я стал современным человеком, самым передовым из молодежи, занимая в обществе первое место. Но жизненные вопросы не дают мне покоя. Возможно, что я возвращусь к Богу. Что вы на это скажете?

— Ой, Павлик, да что же тут такого? Очень хорошо, верующий-то человек, как человек, у него и совесть в душе, и страх, а неверующий — басурман басурманом. Вот мои сыновья, один — мастер, другой — директор, а дома жизни нет — дерутся да ругаются. Я и сама хожу в церковь, она у нас вон на задах, да и икона «Иверская Божья Матерь» в углу стоит. Катюшу все время водила в церковь, пока она не выросла.

Дочь молча, с любопытством наблюдала за Павлом, лицо ее ничего не выражало.

— А хотите, я вам почитаю Евангелие, я привез с собою, — наклонившись к чемодану, проговорил Павел.

— Читай, это же Божья Книга, — ответила Клавдия Ивановна, и, увидев большой крест на ней, успокоилась совсем. Открыв Деяния Апостолов, 17 главу, он начал читать: «Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворных храмах живет и не требует служения рук человеческих… Итак, оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться; ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную, посредством предопределенного Им Мужа, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых». Прочитав, Павел разъяснил смысл истинной веры в Бога и коснулся немного заблуждений православной церкви.

— Павел, вот ты грамотный человек, видишь и разбираешься, а мы темные люди: в какой вере родились, крестились, в такой и умирать будем. Написано все хорошо и правильно, надо бы исполнять, да видишь, не все получается…