Николай Храпов – Том 1. Отец (страница 10)

— Да нешто не помогу, Катеринушка, Господь с тобою, давно бы приехала ты и не томилась. Меня Бог благословил в этом году и на бедных хватит. Посиди, сейчас, — с этими словами Иван Пахомович оделся и слышно было, как в сенях он давал распоряжение сыновьям. Потом он вошел в избу и сказал Катерине:

— Ну, благослови тебя Господь, не унывай, сердешная, с лошадкой все готово, спеши к своим птенчикам, про долг не убивайся.

После усердной молитвы Катерина вышла на крыльцо и была изумлена заботой Ивана Пахомовича. Мешки, полные позавяз, были аккуратно уложены, увязаны, покрыты дерюгой и сеном. Рыжий, увидев ее, заржал, стоя уже в упряжке. Слезы радости застилали все перед глазами Катерины. Долго стоял Иван Пахомович на крыльце, провожая ее, пока она не скрылась на краю села.

Густой щеткой поднялись весной зеленые всходы на починкских полях, дружно росли они, выколосились и стеною стояли к осени, покачивая спелым колосом. Большую милость Бог явил Катерине в этом году. У нее рожь была отменная, и люди, проходя, с радостью поздравляли ее с урожаем. Поздно она убрала свой хлеб и вконец обессилела. Слава Богу, что уже Федька стал подрастать и тянулся изо всех сил, стараясь равняться с мужиками.

Как только убрали хлеб, Катерина нагрузила телегу мешками с лихвою и тронулась к Ивану Пахомовичу — расплатиться с долгом. Сердце немного смущалось от того, что задержалась, но вспомнила его доброту и успокоилась. Так же с утра приехала она в Нестрево, на сей раз Иван Пахомович встретил ее у крыльца:

— Касатка ты моя, да ты никак с долгом приехала? — покачивая головой, он пожал руку Катерины, проводив ее в избу, а сам распряг Рыжего прямо перед воротами и, привязав к телеге, бросил ему охапку клевера.

Как и прежде, долго шла беседа у Катерины с Иваном Пахомовичем за тем же самоваром. С радостью рассказала она, как Бог ей помог собрать в этом году небывалый урожай, как общество не оставило ее в нужде при уборке, что Федька сам собирается в этом году пахать и многое другое, в чем Бог не оставил ее.

— Касатик батюшка Иван Пахомович, ты распорядился бы ссыпать хлебушек-то с телеги, буду уж я собираться к дому, — заторопилась наконец Катерина.

— Будь спокойна, Катеринушка, все как Бог велит, — ответил ей Иван Пахомович и, выйдя из-за стола, они долго с низкими поклонами перед образами молились и благодарили Бога. Затем, распрощавшись, вышли из избы, Иван Пахомович вперед, а за ним Катерина. Посмотрев на телегу и увидев, что мешки не тронуты, она испугалась и не знала, что думать.

— Батюшка! Неушто ты обиделся, что поздно приехала, почему телегу-то ребята не разгрузили? — с беспокойством спросила Катерина. Положив ей руку на плечо, Иван Пахомович спокойно, но внушительно ответил, глядя ей в глаза:

— Тебя Бог благословил в этом году, а меня в два раза больше из-за тебя. Езжай с Богом, прощаю я тебе долг твой ради Христа, нужды у тебя еще по уши.

Дрогнули коленки у Катерины, и, ухватившись за руки Ивана Пахомовича, она, не помня себя, повалилась ему в ноги, голося от радости. Но он быстро поднял ее и, еле уговорив не целовать руки, проводил до окраины деревни. От радости и такой великой добродетели Катерина совершенно не заметила, как Рыжий уже остановился у своего двора. Много прошло лет, но вдова не могла забыть этот случай.

Катеринина изба была в деревне крайней, с окном в сторону Нестрева. Зимой наметало снегу до крыши и тогда с трудом приходилось откапывать «нестревское» окно от снега. А в непроглядные зимние ночи скольким заблудшим путникам, даже с лошадьми, оно служило спасительным маяком, скромно светя всего лишь семилинейной керосиновой лампой. Зато уж и весна раньше и ласковее всех приходила на Катерининские завалинки, где детвора и куры находили себе наслаждение.

Лето 1914 года было каким-то необыкновенным: с весны засуха, но потом благословенные дожди послужили к большому урожаю как хлеба, так и остального добра. Слухи о войне и мобилизации потревожили деревню не на шутку. Катерининское сердце беспокоилось о судьбе Луши с Павлушкой. Николай Егоров давно уехал в Н. и все никак не возвращался с новостями. Но вот в одно прекрасное утро в конце августа Федька с «нестревского» окна заметил, как с рябинами поравнялась телега с «новостями». Катерине в последние дни было особенно тревожно: ночью просыпалась от тележного скрипа, а днем то и дело выглядывала в окошко.

— Мамка! Едет, едет Серая, да полон воз чего-то везет; погляди, с Николаем кто-то сидит, уж не Лушка ли? — с тревогой воскликнул Федька.

Серая медленно приближалась к Починкам, временами скрываясь в яминах среди хлебов и Жулихинского орешника. Наконец через полчаса подвода показалась на виду всей деревни. Федька с усердием и важностью откатил деревенские ворота и встал у изгороди. Катерина, торопливо поправляя на ходу платок, вышла на дорогу и из-под ладони рассматривала подводу, потом вскрикнула и устремилась вперед, причитая. С телеги на обочину с Павлушкой на руках спрыгнула Луша и плача подошла к матери.

— Сердешная ты моя, горемышная! Петьку-то взяли, наверное? Ой, горе ты горькое, извелась ты вся, сама на себя не стала похожа, — причитала Катерина, обнимая дочь.

Гурьбой девки и бабы встретили солдатку Лушу, и каждая по-своему старалась обласкать ее.

— Ну будет реветь-то, не с позором встречаем тебя, судьба, видно, такая твоя. Не одна ты, хватит и на тебя картошки-то, — грубо, но с участием уговаривал Лушу Федька, расталкивая баб и забирая Павлушку. Но тот задал такой концерт, что невольно привлек внимание всех. Успокоился же только, когда вошли в избу и бабушка сунула ему что-то в рот.

Пташкой выскочила Луша к палисаднику в объятия подружек. Больше года она не была в Починках, и ей все казалось таким милым, родным, прекрасным. С трепетом прошла она стежкой через огород к Вершкам; таким же таинственным и прохладным он встретил ее. Привычной рукой зачерпнула Луша бадейку в роднике и, поднявшись в огород, долго ласкала у шалаша ликующего пса. Каждый кустик и деревцо были такими родными. Потом прошла на гумно; с непривычки больно кололся щетинами скошенный луг. Крестьянский люд готовился к молотьбе. Мал и стар высыпали на гумна. Скирда пахучего сена так и манила к себе, воскрешая у Луши память о детских годах. За гумном, на возвышенности за оврагами, виднелись Раменки с колокольней. Радостные воспоминания всколыхнули грудь — ведь все это было таким родным и милым. Слезы почему-то выступили на глазах, Луша глубоко вздохнула и тихо пошла ко двору, успокоенная и обласканная теплотою родной деревни.

Луша быстро влилась в деревенскую жизнь, да и очень кстати была такая пара рук в хозяйстве, особенно в уборку хлебов. Немного отвыкла она уже от деревни и поэтому первые дни смертельно уставала от работы. Павлушка как-то сразу обжился. На свежем деревенском воздухе и простых харчах, да и особенно при бабушкиной заботе он расцвел.

Всю осень провела Катерина с семьею в напряженном труде и только с первым снежком очнулась от тяготы. Федор усиленно копался с салазками, готовя свой товар на базар в Н. Женщины приступали ко льну, конопле и шерсти. С чердака достали Лушин еще новый ткацкий станок, и потянулись длинные зимние вечера за тканьем холста и изготовлением дерюг.

На посиделках набивалась полная изба девок и ребят, и работа вперемежку с песнями тянулась в Катерининой избе часто далеко за полночь. Почти всегда это веселье сопровождалось пляской под гармошку. Зато и доставалось Луше по утрам выгребать лопатой шелуху от подсолнечных да тыквенных семечек, В этой компании началось детство Павлушки. Очень рано он окреп и после нового года впервые, ко всеобщему восторгу, самостоятельно протопал от лавки до станка. Первую свою годовщину он отметил тем, что вечером, развеселившись не в меру, засадил в ногу большую занозу, а потом дико заревел, когда девки гурьбой схватили его и при свете лампы ее вытащили.

К весенним капелям у Луши зародилась думка, ведь как ни есть, а она «отрезанный ломоть», и ей надо думать о себе. Время городской жизни сумело прочно врезаться ей в душу. Вспомнила она заводских женщин и мужиков, разнообразные и многолюдные городские пирушки, и потянуло ее в город на завод. Посоветовавшись с матерью, еще до полой воды, с Федькиными изделиями на возу тронулась она в город. Приурочено это было к поре, когда Павлушку надо было отнимать от груди. Без особых переживаний он расстался с матерью, так как бабушкины ласки были для него слаще всего на свете. Да и Катерина, к своему удивлению, не чаяла в нем души.

Весной, когда обсохла земля и трава изумрудным ковром расстелилась перед дворами, Павлушка целыми днями щебетал среди цыплят, утят и прочих безобидных своих сверстников.

Луша по прибытии в город, при сердечной заботе крестного Никиты Ивановича, сразу устроилась крановщицей в тех пролетах, где раньше работал Петр Владыкин. За свою сноровку, расторопность и отчасти, вероятно, и за миловидность заводское начальство установило ей хорошее жалованье, а Маревна, ее новая хозяйка, заботливо взяла ее под свою опеку, выделив переднюю угловую комнату. Быстро освоилась Луша на новом месте, да и старые Петькины друзья по вечерам не забывали ее. Павлушку она помнила по-матерински и при всяком удобном случае с починкскими гостями посылала ему гостинцы и что-нибудь из одежды. Павлушка был наряднее всех деревенских ребятишек, и Катерина в душе всегда гордилась этим.