Николай Голобоков – Сказания о недосказанном. Том II (страница 15)
Вспомнили как на острове Бирючем, ловили вёдрами креветок – чилимов…
…Все повеселели, но у Вали глаза засияли. Ах, как засияли. Жаль. Не сияние, – огонёк, искры кобры…
И, она начала издалека, по принципу, погладить, а потом…
– Ты, конечно, Коля, личность, понимаешь, – Лииичность. У тебя керамика своя, а эти, почти пятьдесят керамистов – дерут.
– У тебя, своё лицо – вазы, тарелки, даже исполнение, вот на советах, х удожественных, помнишь? Тебя ругали, за акварельность, а на закрытом заседании Валера, скульптор сказал, что так никто не владеет и акварелью, а тем более таким письмом на глине. Ты говоришь, тебя Мурад в Балаклаве научил, дааа, Мурад показал тебе и принцип гравировки по сырой глине, а ты ещё докатился до техники, которую никто не применял в керамике – сграфитто.
– Ты живёшь в горах – это твоя беда, но, видимо, больше счастья – они, горы тебя учат.
– Но ты совсем не бываешь с нами, в коллективе.
– Даа, Валечка, мне в Москве говорили, что они все больше кампиляторы, они из пальца сосут, а ты от земли, от жизни.
– Ну, правильно, ты молодец, от скромности не умрёшь, но цену себе знать надо.
Валя пошла в наступление, на деревню.
– Настоящий талант всегда легкораним, и я знаю, сколько ребят пропали…
– Говорят, что они слабаки. Нет, они просто талантливы. Вот ты о певице, так нехорошо брюзжишь.
– Ты играешь на гармошке, на аккордеоне, свой репертуар – русские, украинские, итальянские, испанские, Мурада, любимое Сулико…
– Помнишь, вы с Мишкой лепили мозаику в Евпатории?
– Да, конечно, тогда нас сильно дуранули с оплатой.
Вы с ребятами, тогда гудели, а я была в другой комнате, соседней, не хотела светиться, ты играл, пели вы с Мишкой, а я, не поверила, как профессионалы, вы умудрялись – на два голоса,– Галю. Я прослезилась. И не потому, что скучала по хохляндии, а просто так, душевно поют только у нас – на Украине.
– А я, Валечка, прослезился тогда от получки. Нолик, ты забыла ещё один нарисовать в нарядах наших.
– Ну да ладно, что теперь?
– Ничего, ты сильный мужик, но пойми, я тоже, как и ты, не могу делать и не хочу, а приходится, – то, чего не хочу. Такова жизнь.
– Помнишь, ты сделал большую работу? И её принимали в сырце, не успел обжечь?… Совет приехал к тебе в Соколиное? Помнишь!
– Ты их угостил, как и все. Но потом. Вот это потом тебе очень помогло, ты даже об этом и не догадываешься.
– Весь вечер ты играл, пел, истории разные рассказывал, страшные и смешные, они даже отменили ещё одну поездку – гудели у тебя. И, добил их, неуязвимых, что ты при всём том, о чём я уже говорила, такой музыкант, гармонь, аккордеон… профессионально, и у них, этих инструментов свой репертуар , совершенно разный и по колориту и тематике, ну, сам понимаешь. Два разных исполнителя, – это был тыы, был… тогда в ту минуту, то время…Такого у нас во всём комбинате нет, да и не было никогда.
– Прошёл год. Киевская команда присваивала категории. Тогда тебе дали, высшую, творческую. Через категорию перепрыгнули. Такого у нас в истории тоже. не было…
Он, на закрытом, ругался, сам знаешь с кем. У директора, в кабинете. Хвалил тебя, вспоминал Соколиное, и все твои достоинства.
– Так вот опустись до нас, побудь, поучаствуй в наших делах житейских, почти семейных.
– Совершенно будет другое к тебе отношение.
– Валя, спасибо тебе за поддержку духа.
– Но мне важнее и дороже всего, время.
– Ты должна знать, сколько после таких тёплых вечеров, стали холодными, не дожив до утра…
Помнишь скульптор? Я так и не понял. За что его?
– Нет, ты не прав. Он ушёл в горы, и там заблудился, видимо и замёрз. Зима.
– А письмо. А то, как его нашли, и что, у него нашли?
– Он наглотался снотворного.
– А в письме? Одно, отдал кому то, потом его озвучили.
– Второе было при нём.
– Его постоянно зарубали и на Советах и на выставкомах. Парень был очень талантливый. Два сына остались, в училище учатся, да, Самокиша.
– Горька, горька! Гляньте, как эти голубки воркуют.
– Правда, Валя. Расцелую до пьяна, уведу в кусты.
– Молодец Есенин. Мог петь, тоже рано ушёл. Недопел. А сколько бы ещё подарил нам песен…
– Наливай, Лёша, что-то ты мышей не ловишь?
– Ну ладно, Лена, расскажи теперь ты. Повеселее.
Расскажи. Помнишь?
– Это интересно.
– Ладно. Уважу. Поведаю. Слушайте.
– Калашник, помните сын директора, последнего. Длинный такой, гусь с Володей работал в модельном участке. Ну, трезвый, нет его, не видно, хоть и большой. А выжрет, дурак – дураком. Были мы с мамой на вечере, банкет почти. Всё хорошо, как всегда, но вот он там всегда и дурковал. Чудил. Драться, нет! Хлипкий, хоть и длинный, какой то раскаряка. Но вот в том – то и дело. Что чудил… Котлетой измажет, будто нечаянно, то рубаху рванёт. Много за ним было. Но сдачи не давали – папа директор. Не тронь его…
– Наливай, Лёша, Лена запела, сейчас мелодия основная пойдёт.
– Не мешайте!
– Ну вот. Сидим мы с мамой, никому не мешаем. Кто – то говорит тост.
– Тишина, а он, козёл этот, берёт бутылку газировки, открывает её, закрывает пальцем, взболтнул, и давай нас с мамой поливать. Тишина. Он спокойно сел и, улыбается. Все видят и молчат. Он тоже молчал, а потом стал хохотать.
– Я тоже посмеялась. Молча, встала. Взяла у него эту бутылку, закрыла большим пальцем, зашла со спины, что бы видеть всех. Хорошо поболтала, покрутила, и, тихо молча всю до дна, всю вылила на его лысину. Так же улыбнулась, села, где и сидела, почти рядом с ним. А бутылку держала так высоко, что видели все. Ты, Коля не представляешь эту сцену. Я стою, вода булькает, льётся туда, где проплешина с пушком, и, дальше по ушам, волосам, и далее везде.
– Немая сцена казалась вечностью, и, гробовая тишина. Я не видела его лица, но я видела весь зал. Я видела, как все сразу протрезвели. Затихли. Моментально.
– Жаль, я не видела его харю…
– Мне потом рассказывали, долго смеялись. Но тогда мне было не до смеха.
– А теперь он сидел тихо, мирно, и хотя бы пошевелился. Он был ошарашен. Он оцепенел. Наглец был ошарашен моей смелостью…
– Я села. Все потихоньку отошли, налили каждый себе стопки. Сказали нейтральный тост и выпили. Снова налили, забалагурили. И хотя бы кто напомнил или…
– За весь вечер никто, хотя бы, один, хоть намёком. Нет. Тишина. Буд то ничего и не было. Буд то ничего и не случилось. И только потом в раздевалке, одна Валя сказала, молодец Лена, хамов надо учить. И тут мужиков, как прорвало, ржали всю дорогу.
… Прошли томительные недели, месяцы, год.
– Ничегоо. Не съели.
– Думали где – ни будь прижмёт, пощёчину врежет… Хренушки, зауважал, здороваться стал. А то сквозь зубы, как одолжение – цедил.
– Ребята говорили, что утих. Больше не было, может потому, что папа уже не директор. Ушёл на пенсию…
– Наливай Лена.
– За тебя, керамиста, за воспитателя подрастающего, лысеющего поколения.
– Пошли лирические рассказы, и… песня. Певица пела. Она пела.
Гурманы
*