Николай Голобоков – Сказания о недосказанном. Том I (страница 14)

Ребята оживали и радость, чуть – чуть появлялась на их уставших, от выстрелов, и постаревших в одночасье, личиках.

Потом стал рассказывать, как он участвовал на больших выставках в Японии, Англии, да мало ли где ещё.

И, они смогли, они заговорили, немного.

А, у нас, быыло…

– А у нас альбом лежал уже на ладонях деда, закрытый, и, она, теперь их мама, внимательно посмотрела, наконец, на деда другими глазами. И, всё – таки, за всю беседу прозвучали её слова.

– Вам можно творить такое, вы не пережили того, что пришлось и досталось нам. Не видели того, что видели они. Звать маму, когда её уже забросали землёй, а их, детей прятали соседи, когда всех тащили туда, в никуда. В родную землю, в свой сад, рядом с домом, где жили, любили и рожали.

…И, тогда дед, коротко, очень коротко, так невзначай, почти между прочим, а получилось по делу. Рассказал. Они слушали и, услышали.

Детдомовское детство это тоже не сказка, с принцессами и цветочками, для таких малых, совсем маленьких.

*

… Сорок шестой, сорок седьмой годы. Следы войны ушедшей, – разбитые бомбами, сгоревшие, без крыш, рам, дома и гарь сажа на этих уже, почти памятниках…

… В школу учиться ходили. Голодовка по всей стране и Украине. Нас кормили три раза в день. Это всё – таки. Хлеба – пятьсот граммов. Утром – завтрак, сто пятьдесят, граммов хлеба и вечером, а в обед двести, это было положено, а доставалось нам не всё. Эх, да что там… Домашняки – не детдомовские, и этого не видели. Пухли. Болели. Умирали. А мы вот выжили. Но нам нужно было, и отрабатывать эту кормёжку. Гоняли, как тогда мы воспринимали, на прополку поля, где росла сахарная свекла. Осот, голыми пальчиками вырывали с корешками. А осенью, ходили на эти поля, когда свеклу уже убрали.

… Там поработали, убирали колхозники, а потом запускали коровок, стадо, и мы ходили, искали хвостики, жопки, называли эти почти шоколадки, послевоенные, детдомовские, хвостики сахарной свеклы, свеклы, которые редко, но попадались, в земле, поглубже. Поле было, как лысая голова, после бритвы и, если находили хоть хвостики, это был праздник, сладкий. Как почти до войны мороженое, которым мама и папа их угощали. А тогда, нам было как мёд, но этот мёд потом драл горло, как будто кошка царапала. То ли земля с песочком, а может и сила могучая таилась в этой сладости мёда, с перцем.

Но вечером, от этой трудовой повинности, осота колючего, ох и зудело – чесалось всё, и в душе тоже. Зачем это воспитание – привить любовь к труду. И, видимо этот сок давал нам силу, почти богатырскую.

Вечерами пели песни, правда, когда уходили все воспитатели и дежурные по корпусу, где мы спали.

Песни эти, конечно не были пропитаны оптимизмом и радостью, но слова помнятся.

… Новый год, порядки новые, колючей проволокой огорожен наш дет дом. Это был наш гимн.

Проволоки, конечно, не было никакой. И пацаны, постарше, бегали по полям за кукурузой, то качанчик принесут, то колосков добудут. Но было и такое, еле приходили, кнутами и лозинками наказанные. Строго было. Объездчики на лошадях с кнутом, не убежать и не спрятаться, за маминой юбкой. А колхозное добро берегли и за колоски, которые в поле оставались, после комбайна, люди их собирали, была прямая тропа, не радостная, на север – решётки, надзиратели и работа, как и водится, – изнурительная, зимой мороз, летом гнус и комары. Они были, тогда, по закону, – злые расхитители народного достояния.

Но наши ребятки иногда приносили эти дорогие вкусные колоски, и, тогда праздник, жевали как самое вкусное, что вообще могли вспомнить.

… Из прошлого.

… Довоенного.

А было и не возвращались. Подрывались на минах, которых тогда много осталось, после войны и на пашне колхозной и в кустах. Тогда ребят мы больше своих не видели. Погибали, не редко, было – трактористы, которые чистили многострадальную нашу землю – кормилицу.

Были и, совсем грустные дни. Мы их, непонятно почему, называли, весёлыми.

Редко, но приезжали родители. Мамы, бабушки, тётки, редко инвалиды войны – отцы. Где их, отцов, взять после такой войны. Они остались там, в чужой земле.

… Меня, и брата, как сирот, отец в Крыму погиб, в партизанском отряде, а вначале, когда был Крым ещё наш, – в истребительном батальоне. Мать уехала на Кубань, там – в эвакуации, угоняли скот, с Молочанского племрассадника, чтоб сберечь от войны, Сталина приказ. Были заработаны трудодни. И вот мама наскребла на билет деньги и, уехала получить заработанное, а мы, в дет доме, здесь.

Потом нам сказали, что мама умерла.

И, вот…

Да что вот.

Кто заберёт теперь нас?

… В дет дом приезжали редко, забирали ребятишек. Были даже немцы. Увозили домой своих, об этом даже не знали, были среди нас и эти.

А мы, позабытые, позаброшенные, как сами себя величали, дразнили жестоко, потом прятались, где только можно, что бы никто не узнал.

А счастливчиков.

Забирали. Обнимались. Радовались. Но не мы.

И, не нас.

Говорили, пели, как частушку – старшие ребята, весело было нам, хлеб делили пополам. Потом, разбегались кто куда, чтоб никто не видел наших слёз, которые утирали своими кулачками.

*

Вспоминали, те денёчки, когда сидели на коленях мамы и папы, а они гладили наши белые пушистые макушки.

А теперь…

Ох, и горькие же были эти слёзы.

Кто нас заберёт.

Когда нибудь, хоть кто ни будь.

Они и сейчас до сих пор. До седины, жгут душу.

*

… Знаешь, Галина, ты теперь для них мама. Великая мама большой семьи.

Вот эта песня.

Мы пели, девятого мая, сорок пятого года.

Тогда и всегда…

Этот реквием звучал вечерами в каждой семье, послевоенного времени.

… И вырастут дети,

И спросят у мамы,

Ой, мама, где папенька родной?

А мать отвернётся,

Слезами зальётся,

Ваш папа убит на войне.

Убитый ваш папа немецким снарядом, лежит на чужой стороне.

*

… Пройдут годы. И вырастут дети. И, спросят у мамы…

Что скажет им мама?

Матери Украины.

Как объяснит своему ребёнку Галя…

А вы, чёрные намордники

Ваш ответ.

Как запоёте?!

Уже звучит, гремит, вааш реквием.

Молчите? Время пошло. Часы тикают.

Час возмездия идёт.