Николай Гоголь – Рождественские и новогодние рассказы (страница 2)
– Ну, уж это ты, батюшка, завираешься, – усмехнулась старуха. – Как же это без визитов обойтись?
– Ей-богу-с, ваше превосходительство. Удивительно, но верно… Согласились все заместо визитов собраться сегодня в клубе, поздравить друг дружку и взнести по рублю в пользу бедных.
– Не понимаю… – пожала плечами хозяйка. – Диковинное что-то рассказываешь…
– Так, матушка, теперь во многих городах делается. Не ходят с поздравлениями. Дадут по рублю, и шабаш! Хе-хе-хе. Не нужно ни ездить, ни поздравлять, не нужно на извозчика тратиться… Сходил в клуб – и сиди себе дома.
– Оно и лучше, – вздохнула старуха. – Пусть не ездиют. Нам же покойнее…
Окуркин испустил громкий, трескучий вздох, покачал головой и продолжал:
– За предрассудок почитают… Лень старшего почтить, с праздником его поздравить, вот и предрассудок. Нынче ведь старших за людей не считают… Не то, что прежде было.
– Что ж? – вздохнула еще раз хозяйка. – Пусть не ездиют! Не хотят – и не нужно.
– Прежде, матушка, когда либерализмы этой не было, визиты не считались за предрассудок. Ездили с визитами не то что с принуждением, а с чувством, с удовольствием… Бывало, исходишь все дома, остановишься на тротуаре и думаешь: «Кого бы это еще почтить?» Любили мы, матушка, старших… Страсть как любили! Помню, покойник Пантелей Степаныч, дай бог ему царство небесное, любил, чтоб мы почтительны были… Храни бог, бывало, ежели кто визита не сделает – скрежет зубовный! В одни Святки, помню, болен я был тифом! И что ж вы думаете, матушка? Встал с постели, собрал силы свои расслабленные и пошел к Пантелею Степанычу… Прихожу. От меня так и пышет, так и пышет! Хочу сказать «с Новым годом», а у меня выходит «флюст бей козырем!». Хе-хе… Бред-с… А то, помню, у Змеищева оспа была. Доктора, конечно, запретили ходить к нему, а нам начхать на докторов: пошли к нему и поздравили. Не считали за предрассудок. Я выпью, матушка, ваше превосходительство…
– Выпей, выпей… Все одно никто не придет, некому пить… Чай, твои-то правленские придут.
Окуркин безнадежно махнул рукой и покривил рот в презрительную усмешку.
– Хамы… Все одним миром мазаны.
– То есть как же это, Ефим Ефимыч? – удивилась старуха. – И Верхушкин, стало быть, не придет?
– Не придет… В клубе-с…
– Ведь я же ему, разбойнику этакому, крестной матерью прихожусь! Я его к месту пристроила!
– Не чувствует-с… Вчера к Перцеву первым явился.
– Ну те так и быть уж… Забыли старуху – и пусть их, а твоим правленским грех. А Ванька Трухин? Неужто и он не придет?
Окуркин безнадежно махнул рукой.
– И Подсилкин? Тоже? Ведь я же его, подлеца этакого, из грязи за уши вытянула! А Прорехин?
Старуха назвала еще десяток имен, и всякое имя вызывало на губах Окуркина горькую улыбку.
– Все, матушка! не чувствуют!
– Спасибо… – вздохнула Лягавая-Грызлова, нервно заходив по гостиной. – Спасибо… Ежели им опротивела благодетельница… старуха… ежели я такая скверная, противная, то пусть…
Старуха опустилась в кресло. Морщинистые глазки ее замигали.
– Я вижу, что я уже больше не нужна им. И не надо… Уйди и ты, Ефим Ефимыч… Я не держу. Все уходите.
Хозяйка прижала к лицу платок и захныкала. Окуркин поглядел на нее, испуганно почесал затылок и робко подошел к ней…
– Матушка… – сказал он плачущим голосом. – Ваше превосходительство! Благодетельница!
– Уйди и ты… Ступай… Все ступайте…
– Матушка, ангельчик мой… Не плачьте-с… Голубушка! Я пошутил… Ей-богу, пошутил! Наплюйте мне в лицо, старой морде, если я не шутил… Все придут-с! Матушка!
Окуркин стал перед старухой на колени, взял ее жилистую руку и ударил ею себя по лысине.
– Бейте, матушка, ангел мой! Не шути, образина! Не шути! По щеке! по щеке! Так тебе, брехуну окаянному!
– Нет, не шутил ты, Ефим Ефимыч! Чувствует мое сердце!
– Разразись… тресни подо мной земля! Чтоб мне дня не прожить, ежели… Вот увидите-с! А пока прощайте, матушка… Не достоин за свои злые шутки продолжать ласку вашу. Скроюсь… Уйду, а вы воображайте, что прогнали меня, махамета зловредного. Ручечку… поцелую…
Окуркин поцеловал взасос старухину руку и быстро вышел…
Через пять минут он был около клуба. Чиновники уже поздравили друг друга, взнесли по рублю и выходили из клуба.
– Стойте! Вы! – замахал им руками Окуркин. – Что это вы вздумали, умники? Отчего не идете к Людмиле Семеновне?
– Нешто вы не знаете? Визитов мы нынче не делаем!..
– Знаю, знаю… Мерси вас… Ну вот что, цивилизованные… Ежели сейчас не пойдете к ведьме, то горе вам… Ревма ревет! Такое на вас молит, что и татарину не пожелаю.
Чиновники переглянулись и почесали затылки…
– Гм… Да ведь ежели к ней идти, так придется идти ко всем…
– Что ж делать, миленькие? И ко всем сходите… Не отвалятся ноги… Впрочем, по мне как знаете, хоть и не ходите… Только вам же хуже будет!
– Черт знает что! Ведь мы уж и по рублю заплатили! – простонал Яшкин, учитель уездного училища…
– Рубль… А место еще не потерял?
Чиновники еще раз почесались и, ропща, направились к дому Лягавой-Грызловой.
Саша Черный
Рождественский ангел
– Подайте, Христа ради, милостыньку! Милостыньку, Христа ради!..
Никто не слышал этих жалобных слов, никто не обращал внимания на слезы, звучавшие в словах бедно одетой женщины, одиноко стоявшей на углу большой и оживленной городской улицы.
– Подайте милостыньку!..
Прохожие торопливо шагали мимо ее, с шумом неслись экипажи по снежной дороге. Кругом слышался смех, оживленный говор…
На землю спускалась святая, великая ночь под Рождество Христово. Она сияла звездами, окутывала город таинственной мглой.
– Милостыньку… не себе, деткам моим прошу…
Голос женщины вдруг оборвался, и она тихо заплакала. Дрожа под своими лохмотьями, она вытирала слезы окоченевшими пальцами, но они снова лились по ее исхудалым щекам. Никому не было до нее дела…
Да она и сама не думала о себе, о том, что совсем замерзла, что с утра не ела ни крошки… Вся мысль ее принадлежала детям, сердце болело за них…
Сидят они, бедные, там, в холодной темной конуре, голодные, иззябшие… и ждут ее… Что она принесет или что скажет? Завтра великий праздник, всем детям веселье, только ее бедные детки голодны и несчастны.
Что делать ей? Что делать? Все последнее время она работала, как могла, надрывала последние силы…
Потом слегла и потеряла последнюю работу…
Подошел праздник, ей негде взять куска хлеба…
О, детки, бедные детки! Ради них она решилась в первый раз в жизни просить милостыню… Рука не поднималась, язык не поворачивался… Но мысль, что дети ее есть хотят, что они встретят праздник – голодные, несчастные, эта мысль мучила ее, как пытка. Она готова была на все. И за несколько часов ей удалось набрать несколько копеек… Несчастные дети! У других детей – елка, они – веселы, довольны в этот великий праздник, только ее дети…
«Милостыньку, добрые люди, подайте! Подайте, Христа – ради!»
И словно в ответ на ее отчаяние, неподалеку раздался благовест… ко всенощной. Да, надо пойти, помолиться… Быть может, молитва облегчит ее душу… Она помолится усердно о них, о детях… Неверными шагами доплелась она до церкви…
Храм освещен, залит огнями… Всюду масса людей… веселые довольные лица. Притаившись в уголке, она упала на колени и замерла… Вся безграничная материнская любовь, вся ее скорбь о детях вылилась в горячей молитве, в глухих скорбных рыданиях. «Господи, помоги! Помоги!» – плачет она. И кому, как не Господу Покровителю и Защитнику слабых и несчастных, вылить ей все свое горе, всю душевную боль свою? Тихо молилась она в уголке, и слезы градом лились по бедному лицу.
Она не заметила, как кончилась всенощная, не видела, как к ней подошел кто-то…
– О чем вы плачете? – раздался за ней нежный голос, показавшийся ей небесной музыкой.
Она очнулась, подняла глаза и увидала перед собой маленькую, богато одетую девочку. На нее глядели с милым участием ясные детские глазки. Сзади девочки стояла старушка-няня.
– У вас есть горе? Да? Бедная вы, бедная! – Эти слова, сказанные нежным детским голосом, глубоко тронули ее.