Николай Гнидюк – Прыжок в легенду. О чем звенели рельсы (страница 2)
Не обошлось без приключений у Коли и во время первых пробных прыжков с парашютом. Мы изучили инструкцию и хорошо усвоили, что одним из самых опасных моментов является приземление. Во время приземления, учили нас, необходимо свести ноги и слегка согнуть их. Этим достигается амортизация. Коснувшись земли, нужно немедленно лечь на бок и потянуть парашют за нижние лямки, «погасить», так как ветер может подхватить его и понести вместе с человеком. Для парашютиста такой непредусмотренный полет может окончиться плачевно.
Все наши ребята придерживались инструкции и за приземление получили высокие оценки. Все, кроме Коли Приходько. Инструкцию он знал не хуже других, но намеренно нарушил ее. Богатырь никак не мог примириться с мыслью, что ветер способен свалить его с ног. Так он и остался стоять, едва его крепкие ноги коснулись земли. Он не лег на бок, а начал сдерживать парашют, вступив с ним в единоборство. Помотало-таки Колю изрядно, но на ногах он устоял, доказал свое. Правда, за эту проделку его едва не лишили права лететь во вражеский тыл.
И теперь на аэродроме, когда полковник сказал Коле, что, возможно, придется отложить полет, тот не без волнения начал освобождать карманы и сумку, безоговорочно подчинился всем предложениям инструкторов. Жаль было расставаться с такими запасами, но ничего не поделаешь.
Наконец проверка готовности к полету закончена. Через несколько минут будет подана команда, и мы пойдем в самолет.
И тут Николай Иванович Кузнецов предложил:
— Посидим, ребята, перед дальней дорогой. Посидим на нашей родной московской земле. За нее идем сражаться. За то, чтобы никто, кроме советских людей, на ней не сидел.
Молча опустились мы на мягкую траву. В ту минуту прощания с родной Москвой земля казалась каждому из нас особенно теплой и приветливой. Какая тишина вокруг! Даже слышно, как шелестит трава от легкого дуновения ветра…
Война. Зачем? Злой, непрошеной ворвалась она в наш дом. Застонала земля, обагренная кровью людей, осыпанная пеплом пожарищ. Лето сорок второго года не было для нас радостным. Хотя под Москвой враг и познал горечь поражения, положение на фронте оставалось очень серьезным. Щупальца фашистского зверья охватили кольцом Ленинград, они тянулись на Кавказ, подползли к Волге. Но мы не теряли веры в завтрашний день и готовы были отдать все ради будущей победы. Во вражеский тыл летели только добровольцы, летели сознательно, зная, что там нас на каждом шагу подстерегает опасность. Не поиски романтических приключений, не желание покрыть славой свое имя руководили нашими действиями. С сознанием долга перед Родиной, перед народом шли мы на защиту родной земли, нашей Советской Родины, и в мыслях каждого была уверенность в победе.
Двадцать ноль-ноль. Летчики в последний раз сверяют свои часы. Рукопожатия. Объятия. Поцелуи.
— До свидания, друзья!
— До свидания, Москва!
И вот уже наш самолет оторвался от бетонной дорожки аэродрома и взмыл в поднебесье.
Место, где нас наметили высадить, далеко от Москвы. Идет война, и враг внимательно следит за небом, отлично понимая, какие «сюрпризы» могут оттуда посыпаться. Поэтому мы летели, стараясь миновать опасные места, где, по данным разведки, располагались зенитные части противника, и избегать неожиданных встреч с фашистскими истребителями. Словом, пришлось сделать лишних несколько сот километров и снова ступить на… московскую землю.
А случилось это вот почему. Партизанский отряд Медведева, заканчивающий формироваться на Ровенщине, должен был принять нашу группу по условным сигналам: три костра, расположенные с востока на запад. Когда миновали линию фронта, немцам удалось засечь наш самолет. Они осветили его прожекторами и начали обстреливать. Осколки, словно горох, барабанили по фюзеляжу и крыльям. Появились пробоины.
Не могу сказать, что в такие минуты человек чувствует себя прекрасно. Мы видели спокойные лица членов экипажа, слышали четкие, уверенные распоряжения командира самолета. Однако для нас, будущих разведчиков-партизан, впервые попавших в такую сложную ситуацию, минуты эти были не из приятных. И вдруг что это? Николай Иванович поднялся и громко воскликнул:
— А ну, ребята, не падать духом, споем!
И затянул:
Мы все как один подхватили песню, забыв о том, что творится вокруг.
Услышав песню, летчики присоединились к нам, и только командир корабля, сдержанно улыбнувшись, старался вывести самолет из-под обстрела. Самолет начал резко набирать высоту, петляя то вправо, то влево. Наконец удалось уйти из зоны обстрела, и мы полетели дальше. Это непредвиденное обстоятельство и помешало нам добраться к месту назначения. Ориентир был потерян — летели наугад. А когда заметили три костра и, открыв люк, выстроились для прыжков, командир самолета неожиданно произнес:
— Прыгать не разрешаю. Возвращаемся назад.
Коля Приходько, как всегда, не выдержал:
— Как так — назад? Глядите: один костер, другой, третий…
— Верно, — ответил командир экипажа, — костров действительно три. Но присмотритесь, как они расположены: не с востока на запад, а с севера на юг. Не думаю, чтобы полковник Медведев мог ошибиться. Почерк Медведева я знаю хорошо. Придется брать курс на Москву.
Командир самолета был прав: костры действительно были не наши. Гитлеровцы специально разжигали по ночам в разных местах костры: авось клюнет! Но наших летчиков не так-то легко было провести!
Мы возвратились в Москву. Думали, что наш полет отложат на неопределенное время. Раньше ведь случалось: сообщат с утра, чтобы собирались, наденем снаряжение, просидим до вечера, а там — отбой.
Но долго ждать не пришлось. В ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое августа на том же самолете, с тем же экипажем мы поднялись в воздух. Благополучно миновали линию фронта. Вот и место приземления — Ракитнянские леса. Видим условные сигналы. Снова, как и в предыдущий раз, выстраиваемся для прыжков. Становимся по росту: самый низкий — первым, а самый высокий — последним. В таком порядке приземление всей группы должно произойти почти одновременно.
Я прыгаю третьим. Стремглав лечу в темноту. Но вот парашют раскрывается; удобно устроившись на лямках, любуюсь ночной красотой и плавно опускаюсь. Вдруг слышу:
— Привет, Коля! До встречи на земле!
Это — Борис Сухенко. Он прыгал через несколько человек после меня, а тут, в воздухе, буквально сел на мой парашют. Но поскольку Борис почти в полтора раза был тяжелее меня, он скользнул по куполу и устремился вниз.
— Ни пуха ни пера, Боря! — успеваю только крикнуть ему.
А Приходько снова не повезло. Покидая самолет, он так стукнулся головой о дверь, что набил большую шишку. Майор хотел было вернуть его назад, но передумал: это было бы для Николая страшным ударом.
Так наша группа приземлилась в глубоком тылу врага. Тогда мы не знали, что совершаем прыжок в будущую легенду, главным героем которой станет один из наших боевых друзей.
МЫ — ПАРТИЗАНЫ!
В отряде нас давно ждали. Командир несколько дней уже поддерживал постоянную связь с Москвой, высылал в разные места разведчиков, которые в полночь зажигали костры. И вот мы приземлились и прибыли в отряд.
Мы — партизаны! Трудно передать чувства, овладевшие нами в те первые дни и ночи пребывания в отряде. Еще вчера были в Москве, бродили по улице Горького, по Красной площади, слушали мелодичный перезвон кремлевских курантов, и хотя радио и газеты приносили тревожные вести с фронтов, мы чувствовали себя относительно спокойно. А теперь… Кругом лес и топкие болота, а в селах, городах, на дорогах хозяйничают гитлеровцы. Они творят свои грязные дела. Топчут нашу землю.
Полесская земля… Чем провинилась она перед этими непрошеными гостями? Я лежу на пахучей траве под развесистой сосной и вспоминаю песню, которую пел в детстве, когда босой пас коров на болотах:
Да, он был все время печальный от бедности и невзгод, которые не покидали его народ во времена господства польской шляхты. Он повеселел лишь золотой осенью тридцать девятого года, когда сюда пришла Красная Армия-освободительница. И вот снова он стал угрюмым и печальным от человеческого горя, от плача вдов и сирот, от стона стариков. Но вместе с тем он стал грозой для врагов, этот молчаливый, величавый и непокоренный лес.
«Я люблю тебя, родное мое Полесье, — думал я в ту тихую августовскую ночь, — я люблю тебя, моя родная земля, я люблю тебя, моя Советская Родина. Меня, ничем не примечательного волынского парня, партия послала во вражеский тыл на беспощадную, грозную борьбу с фашистскими захватчиками. Спасибо, тебе, партия, за это доверие. Я оправдаю его. И какие бы трудности ни возникали на моем пути, какие бы опасности ни подстерегали, я не сделаю ни шага назад, буду бороться плечом к плечу со всеми за свою Отчизну».
В партизанском отряде полковника Дмитрия Николаевича Медведева ко времени нашего прибытия насчитывалось уже около ста человек, которые так же, как и мы, были сброшены в Ровенские леса на парашютах.