Николай Гнидюк – Прыжок в легенду. О чем звенели рельсы (страница 125)
Через день состоялась торжественная церемония посвящения Ясневского в «народные мстители». Весь ритуал проходил по заранее разработанному мной и Вандой плану.
Гестаповец стоял на коленях перед образом божьей матери и, сложив молитвенно руки, повторял за своей «невестой» слова клятвы:
— Именем матки боски, именем родных моих, именем народа польского, стонущего под ярмом гитлеровской оккупации, твоим именем, возлюбленная Ванда (последние слова «клятвы» исходили от него самого), клянусь выполнять все поручения подпольной организации имени Тадеуша Костюшко, мстить фашистским захватчикам…
Мне смешно было смотреть на этого уже лысоватого холостяка в гестаповском мундире, который покорно устремлял набожный взгляд на молодую девушку, так мастерски выполнявшую свою первую сложную роль. Смешно и в то же время гадко. Гадко, потому что я чувствовал: этот человек, лишенный всяких убеждений, произносит слова клятвы не потому, что они продиктованы его мыслями и чувствами, а только потому, что этого пожелала Ванда. А если бы девушка произнесла тираду в защиту фашистских «идеалов», он, не раздумывая, так же прижал бы руки к груди и повторял слова верности гитлеровским захватчикам.
— …И если я когда-нибудь изменю своим товарищам, — повторял за Вандой гестаповец, — да постигнет меня кара божья и месть народная.
— Целуйте образ божьей матери, — приказала Ванда.
— А для большей формальности, пан Ясневский, — добавил я, — поставьте здесь свою подпись и отпечаток пальца.
Когда торжественная процедура была закончена, Генек облегченно вздохнул:
— Теперь я словно вторично на свет родился. — А потом, как бы с испугом, спросил: — Скажите, а своей клятвой я не теряю права на руку моей дорогой Вандзи?
— Наоборот! — ответил я.
— А что скажет панна Ванда?
— Безусловно, теперь у вас больше шансов на успех, чем прежде, — успокоила гестаповца девушка. — Но помните: прежде всего борьба, а уж затем любовь. Если вы будете добросовестно выполнять все наши поручения, я обещаю быть снисходительной.
— О-о, — мечтательно протянул Генек, — ради этого я готов сделать для подпольной организации все, что прикажут.
И в подтверждение этих слов он стал рассказывать, где расположены секретные посты по охране железнодорожных объектов. Увлекшись рассказом, который время от времени прерывался глубокими вздохами и комплиментами по адресу «дражайшей Вандочки», гестаповец начал перечислять поименно своих агентов. Когда он закончил, я положил перед ним листок бумаги и химический карандаш и велел написать все эти фамилии, с добавлением адреса и места работы каждого.
Список гестаповской агентуры вместе с донесением о Ясневском был передан через Иванова в отряд. Командование одобрило мой план и разрешило использовать услуги гестаповца.
— Генек, — обратился я к нему, — вам дается важное поручение. Как только вы его выполните, вас с Вандой мы отправим в партизанский отряд, и там вы сможете пожениться…
— О Езус Мария, — с восторгом воскликнул шляхтич, — говорите скорее! Какое поручение?..
— Нужно взорвать железнодорожный мост через Горынь, — спокойно ответил я.
— А что я могу для этого сделать? — спросил не задумываясь Ясневский.
— Сбросить с поезда мину на мост.
— Хорошо, — проговорил «жених» и, немного подумав, добавил: — Мне на эту операцию нужно три дня, две тысячи немецких марок, мину и ваше, Вандзя, благословение.
— За этим дело не станет. А кто повезет мину?
— По-видимому, Ходаковский. Это кондуктор, за деньги он все сделает. Тем более что почти не бывает трезвым. Нынче же я с Ходаковским увижусь и все улажу.
— Смотрите только, чтобы он не продал нас.
— О нет! Он жаден на деньги, а я ему вперед дам немного, зато пообещаю, что после заплачу все.
— Добро. Пускай будет он. Только пока что ничего ему не говорите. Нужно все хорошенько обдумать. Приходите завтра сюда, и мы окончательно уговоримся. А сегодня можете только слегка прозондировать почву. Но предупреждаю: о задании — ни слова.
В тот же день я поехал в Ровно, встретился с Кузнецовым и сообщил ему, что Ясневский согласен подорвать мост.
— Вообще-то вся эта игра довольно рискованная, — сказал Николай Иванович. — Я могу поверить, что «жених» ничего не выдаст немцам, потому что клятва, которую он подписал, и списки агентуры, составленные им собственноручно и переданные нам, а кроме того, и любовное чувство к Ванде связывают его по рукам и по ногам. Но вот Ходаковский…
— Я и сам о нем думаю, поэтому и решил посоветоваться, как с ним быть.
— Он ни в коем случае не должен знать, что везет мину. Придумайте что-нибудь. Ну, хотя бы пусть Генек ему скажет, что в чемодане вещи для охраны моста. Кажется, его охраняют мадьяры?
— Да.
— Ну вот, пусть пьяница кондуктор думает, что у его шефа какие-нибудь делишки с мадьярами.
— А что, если я сам буду присутствовать при разговоре Ясневского с кондуктором? — спросил я Кузнецова. — Без меня Генек может наговорить глупостей.
Николай Иванович немного подумал и сказал:
— Опасно, но это надежнее. Только смотри…
— Постараюсь.
И еще в одном деле я ожидал совета от Кузнецова: кому взять мину у Шмерег. Самому мне вообще нельзя появляться на этой улице. Послать Леню — так ведь он ничего не знает про Ванду и Генека, наверняка обидится на меня, начнет расспрашивать: кто, да что, да как. Мог бы пойти Владек, но Ванда категорически против. Про ее тайну и про всю эту историю с Ясневским знает только Жукотинский, но условия конспирации строги, я не хотел посылать его. Ванда сказала, что сама принесет мину. Все же, не посоветовавшись с Кузнецовым, я не мог решиться послать девушку к Шмерегам.
— Пойдет она от них с большим чемоданом, — говорил я Николаю Ивановичу, — кто-нибудь к ней пристанет. А то вдруг найдется галантный кавалер, которому вздумается ей помочь…
— Знаешь что, — решил Кузнецов, — я сам буду сопровождать девушку. Завтра же приеду в Здолбунов. Пусть она придет к Шмерегам к двум часам дня.
Под вечер шофер Пауля Зиберта, Николаус — так называл Кузнецов Колю Струтинского, — привез меня в Здолбунов, к Петру Бойко. Здесь я встретился с Михаилом Шмерегой и предупредил его, что завтра, в два часа дня, к нему придет человек за чемоданом с миной.
…Ровно в два часа в дверь дома Шмерег постучались. Анастасия Тарасовна, открыв дверь, увидела незнакомую девушку.
— Не продается ли у вас новое платье моего размера? — спросила пришедшая.
— Да, продается. Оно вам подойдет, — ответила Анастасия. — Пройдите, пожалуйста, в комнату. Но донесете ли вы чемодан, ведь он такой тяжелый! Я сама еле передвигаю его…
— Донесу, — уверенно ответила Ванда.
Минут через десять Ванда вышла из дома и, сгибаясь под тяжестью чемодана, медленно зашагала в город. Пройдя несколько десятков шагов, она остановилась, поставила чемодан на тротуар и только потянулась за ним другой рукой, как услышала над самым ухом:
— Скажите, пожалуйста, как пройти на Долгую улицу?
Подняла глаза: немецкий офицер. Смотрит на нее вопросительно и ждет ответа. Фашист, а вежливый. Подумала: Микола предупреждал, что может произойти такая встреча, и сказал, чтобы она ответила и продолжала идти, не обращая никакого внимания на немца. Ответила. Немец поблагодарил и пошел в указанном направлении. Она — за ним. Шел он не торопясь, осматриваясь по сторонам, останавливался прочитать какое-нибудь объявление или распоряжение коменданта. Ванда чувствовала: делает он это не случайно, а для того, чтобы она не отстала. Ванда не знала, кто он, этот немецкий офицер, но то, что он шел впереди, придавало ей уверенности и силы, и даже ноша не казалась такой тяжелой.
В тот же день, рассказав мне об этой встрече, девушка спросила, кто был этот немец.
Очень хотелось мне сказать ей, что это был не немец, а русский, переодетый в форму гитлеровского офицера, что это наш разведчик и мой друг, но я не имел на это права. Подлинное лицо обер-лейтенанта Пауля Зиберта можно было раскрывать только крайне ограниченному кругу людей. В Здолбунове такими людьми были Шмереги, Красноголовец, Иванов, Клименко, Бойко. Для других подпольщиков его существование в то время оставалось тайной, и раскрыта она была только после войны.
Я поджидал Ванду у Жукотинских. Их гости уже уехали, и я снова мог пользоваться гостеприимством этого дома. Ванда ушла, а мы с Жоржем, открыв чемодан, начали перекладывать шашки тола, потому что они не прилегали плотно одна к другой и стучали.
За этим занятием нас застала жена Жоржа — Марыся. Заметив желтоватые брусочки тола, она подумала, что это мыло, и накинулась на Жоржа:
— Смотри какой! В доме нечем белье выстирать, а тут столько мыла. Еще прятал от нас в чемодан. Ну и хозяин! Хоть бы один брусочек оставил. Так нет! Спекулянт несчастный!
Чем было ее успокоить? Возражать? Сказать, что Жорж не спекулянт? Нет, пожалуй, придется ему походить в спекулянтах и выслушать упреки родных.
— Пани Марыся, — заговорил я, — не волнуйтесь. Завтра же я принесу вам мыла, а это мы должны срочно отправить: очень выгодные покупатели нашлись.
На следующий день пришлось потерять несколько часов, пока я за немалые деньги раздобыл несколько кусков мыла. Принес их Жукотинским и опять заработал упрек:
— За мыло спасибо, но то, вчерашнее, было гораздо лучше, желтее…