Николай Гнидюк – Прыжок в легенду. О чем звенели рельсы (страница 112)

— Мне совестно сегодня перед вами, — сказал он. — Совестно перед моими единомышленниками — соотечественниками, которые давно уже стали на путь борьбы с врагом. Но я счастлив, что мои мечты сбылись. Заверяю вас: если бы вы не нашли меня, я сам нашел бы вас. Конечно, подразумеваю не вас лично, а вообще партизан, подпольщиков.

— Вижу: вы понимаете, какая ответственность ложится на тех, кто встает на путь подпольной борьбы, — сказал я, — и я рад, что мы обратили внимание именно на вас. Хочу только предостеречь: ваше сотрудничество с партизанами никак не должно вызывать…

— Хотите сказать — подозрений? — перебил меня Иванов.

— Не только подозрений, а малейших перемен в вашем образе жизни. Вы должны так же старательно исполнять обязанности бригадира уборщиков, угождать начальству, как и прежде.

— Это я сумею, — уверенно сказал Иванов. — У меня хватит терпения на все. Так что можете на меня полностью положиться…

Иванов не принадлежал к числу говорунов (в этом мы в дальнейшем убедились), но на этот раз все, о чем он думал за многие месяцы гитлеровской оккупации, что переполняло его душу, — все вырвалось наружу. Передо мной сидел измученный, но непокоренный человек: патриот, мечтатель, человек, безмерно влюбленный в свою — самую гуманную из всех профессий — профессию учителя.

Начал он издалека, со своего детства, и вместе с ним я перенесся на Урал, в крохотную деревеньку Троицкую, затерявшуюся среди бескрайних оренбургских степей.

— Всех детей нас было шестеро, — рассказывал он, — а я самый старший. Оттого мне и доставалось больше всех. С малых лет помогал родителям. Был нянькой у младших братьев и сестер. Тогда и узнал впервые, что значит — присматривать за детьми, воспитывать и обучать меньших. Жизнь в первые годы советской власти была нелегкая. Отец и мать ходили в степь на заработки, мы оставались дома, и я, как старший, должен был все делать. Иногда по целым неделям сам хозяйничал.

Когда пришла пора идти в школу, пришлось распрощаться с отцовским домом и перебраться в соседнюю деревню, за пятнадцать километров, потому что в нашей школы не было. Жил у чужих людей, только по воскресеньям наведывался к своим. Нелегко было мне, но я любил учиться, особенно же любил своих учителей. Еще до вступления в комсомол у меня родилась мечта: буду учителем. И по окончании десятилетки без колебаний потел на учительские курсы. Сколько радости было, когда я впервые вошел в класс уже не как ученик, а — учитель!

Я безгранично счастлив, что воспитывался в советской школе и стал советским учителем. Именно они, учителя, заложили в моем сознании фундамент того взгляда на мир, который руководит всеми моими действиями, всею моей жизнью, а главное — научили любить родную страну, наш народ…

Мой собеседник умолк на минуту, но сказанное настолько захватило меня, что я не решался прервать его. Хотелось слушать и слушать этого человека, который раскрывал передо мной свои сокровенные мысли и чувства. И словно не было войны, словно не рвались снаряды и не гибли люди, словно вокруг нас не хозяйничали захватчики, а в этой комнате встретились не партизанский разведчик с будущим подпольщиком, а двое мирных советских граждан, из которых один всячески старается убедить собеседника в преимуществе своей профессии перед всеми другими.

— Как приятно видеть, — говорил Иванов, — когда утром с книгами под мышкой идет по улице учитель и принимает как знак уважения от всех обитателей села «Добрый день!». Даже малыши-дошкольники и те особенно почтительно здороваются с ним. Прекрасна миссия народного учителя! Что ни говорите, он так же, как рабочий, как хлебороб, может гордиться своими созданиями.

Он говорил так вдохновенно, с такой убежденностью, что я даже подумал: «А не стать ли и мне после войны учителем?»

После войны… Но пока что идет война, и, пожалуй, рановато думать о том, что будет после. Она принесла много бед, и работа найдется каждому. А теперь… Теперь нужно бороться, чтобы поскорее пришел этот день — «после войны», чтобы Аврам Иванов снова мог войти в класс и полностью отдаться работе.

Иванов на мгновение замолчал, а потом что-то припомнил и улыбнулся:

— Эта история с зажигалкой… Знаете, я всегда брал зажигалку с собой, ежедневно ожидал, что кто-нибудь попросит закурить, и так нехорошо получилось. Вы так долго не приходили. Скажите, пожалуйста, почему вы не пришли ко мне на следующий же день после моего разговора с тем товарищем? Почему так долго пришлось ждать?

— Вы должны понять, Аврам Владимирович, что в нашем положении всегда нужно придерживаться правила: семь раз отмерь, один раз отрежь. За это время мы смогли со всех сторон проверить вас, хоть вы этого и не подозревали…

— Да, я с вами согласен: в вашей работе нужна большая осторожность. Но ведь я мог бы уже давно быть вам полезен, мог бы что-то делать, даже пойти в лес к партизанам или пускать под откос вражеские поезда…

— Не нужно спешить, дорогой учитель. Важно, чтобы каждый из нас действовал с полной отдачей там, где это необходимо.

— Значит…

— Значит, вам придется и дальше играть роль дисциплинированного уборщика вагонов.

— Откровенно говоря, мне опротивело играть роль покорного осла. Порой я себя даже ненавижу. Но если это необходимо… Но только я должен как-то вредить врагу.

— Вы будете делать это. Все будет зависеть от того, насколько терпеливым, спокойным и наблюдательным вы будете.

— Разве этого достаточно? Неужели это будет эффективной борьбой?

— Конечно, эффективной! Нас будет интересовать, сколько воинских эшелонов прошло через станцию Здолбунов, в каком направлении, с каким грузом, сколько вагонов в каждом составе — вы сами понимаете, насколько важно все это знать и насколько эффективнее от этого будет наша борьба. Не с вами первым приходится мне беседовать на эту тему. И знаете, каждый считает, что борьба с врагом — одни взрывы и выстрелы, физическое уничтожение противника. Понятное дело, без физического уничтожения врага мы не победим. Но прежде чем выстрелить, нужно хорошо прицелиться; прежде чем совершить диверсию, нужно знать, где именно делать ее. Можно заложить целую тонну взрывчатки и вывести из строя один-единственный паровоз, а можно одной спичкой уничтожить целый состав цистерн с бензином. Вот почему наблюдение так много значит в нашей борьбе. Ваши наблюдения должны быть предельно четкими, донесения — лаконичными. Каждый вечер вы будете оставлять их в условном месте, откуда кто-нибудь из наших товарищей будет забирать их.

— Где именно и кто? — вырвалось у Иванова.

— О месте мы договоримся после… А кто будет забирать? Ну, хотя бы хозяин этой квартиры или Леня, тот, что свел меня с вами. Он будет и доставлять ваши донесения в отряд…

— Сразу же?

— Если понадобится, то и сразу.

— Знаете что, — сказал Иванов, — я понял вас хорошо. И я не сомневаюсь, что задание, которое вы мне поручаете, очень важное. Я не смог выполнить свой долг перед Родиной в первые месяцы войны, когда хотел с оружием в руках биться с врагом. Правда, я руки вверх не поднял и сам в плен не сдался. Но вот уже почти год я прислуживаю оккупантам. И теперь все, что вы мне поручаете, я постараюсь выполнить безупречно. Пожалуй, на этой станции не найдется никого другого, у кого была бы возможность вести такую работу. Об одном только прошу вас: при случае сделайте так, чтобы я хоть на какое-то время попал в отряд. Вы себе не представляете, как мне хочется побыть среди своих! А может, я стану связным? Почему бы мне самому не доставлять свои донесения партизанам?

— Отложим вашу просьбу на дальнейшее. Пока что ваше место здесь. Обещаю: вы непременно побываете в отряде, познакомитесь с командованием, с бойцами и, если будет нужда, станете связным. Но начинать будем не с этого.

— Согласен, — ответил Иванов.

Мы уточнили отдельные детали нашей дальнейшей совместной работы. На следующее утро газогенератор Лени благополучно доставил меня в Ровно. Там я встретился с Кузнецовым и доложил ему, что задание выполнено. Тогда же он рассказал мне о своей поездке в Здолбунов.

А еще через день Клименко повез на партизанский «маяк» первое донесение Аврама Иванова.

ОТЧЕТЫ С ГРИФОМ «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

Иванов старался изо всех сил. Мы даже удивлялись, когда он находит время для отдыха, потому что ни один состав, проходивший через Здолбунов на восток, не оставался вне его внимания. Если ему не составляло особенной трудности подсчитать количество вагонов в эшелонах или дознаться о характере грузов, то за другими сведениями (ну хотя бы о станции назначения поезда) приходилось охотиться, пускаясь на всяческие хитрости. С охранниками, сопровождавшими воинские грузы, с солдатами и офицерами, ехавшими на фронт, он нередко завязывал коммерческие отношения. Бутылку самогона, кусок сала или кольцо колбасы обменивал на несколько пачек сигарет, зажигалку, складной нож или карманный фонарик. А за эти предметы добывал у своих подопечных — уборщиков, которые почти все были из окрестных сел, — тот товар, который охотно брали его немецкие «клиенты». Нужно ли говорить, что от этой «коммерции» сам «коммерсант» никакой материальной выгоды не имел? Зато он мог беседовать с едущими в поездах и порой выуживать из них очень интересные сведения.