Николай Гнедич – Дон-Коррадо де Геррера (страница 44)
Небесные слова! Как я скажу о сем графу?
Что здесь сделалось? Что с нею сделалось, сударыня? Помогите!
Оридани! Сегодни я буду в гробе или назову вас женихом Эмилии, только...
Все бедствия, все ужасы готов пройти я, только бы сия небесная рука указала мне путь.
Изменник! Га! Оридани! это ли исполнение слов рыцаря? Клятва твоя, вероломный, где клятва твоя, коей клялся ты перед Богом?
Друг мой!
Когда еще хотя раз ты осквернишь имя ее языком своим... Но я не обесчещу своего оружия в крови преступника! Отныне проклята капля крови, которая будет течь в моем сердце для вероломного.
Постой, несчастный! Ты ничего не знаешь!
Я думаю, уже вечер; Валентин не бывал; голод начинает свирепствовать! И в сем несчастном полуумершем остове еще действует природа! Для чего не исключит она меня из числа чад своих? Зачем я не подобен самому дикому камню, служащему мне постелей? Живу — и чувствую! Ах! для чего живу я и чувствую? Мозг высох в костях моих; кровь улетела из жил моих на воздух, едва могу двигать составами — но я живу еще и чувствую! Боже! для чего я чувствую?
Итак, я осужден здесь умереть? В стенах сего ужасного жилища окончу я бедственную жизнь свою! Замок древнего Юдольфа![137] Кто проникнет страшные твои заклепы? Кто обнаружит ужас, основавший в тебе престол свой? Кто откроет свет надежды в сердце заключенного в тебе узника! Страх, ужас — вечные твои хозяева, и тайны твои сокровеннее судеб предвечного; и кто из смертных откроет их, замок страшного Юдольфа? Отлученный от жены и от детей своих, в тебе сокрою я прах свой, и кто из родных посетит мою могилу? Кто осмелится вступить в твои ограды и достигнуть жилища мертвых? Голод тяготит меня! Неужли определено мне умереть голодною смертию? Неужли доброй Валентин сего не знает? О! он верно бы пришел ко мне и разделил кусок хлеба, и слезу мою перенес бы на гроб Лорендзы, и мои стенания сообщил давно истлевшему ее праху.
Ах, добрый господин мой! Сколько я с вами не видался!
Что? принес ли ты мне чего-нибудь? Я истаиваю от голоду. Целые сутки я ничего не ел.
Вот корка хлеба и кружка с гнилой водою.
Неужли этот раз ты не принес чего-нибудь лучшего? Нет! Благодарю тебя, Отец небесный, и за сию милость, ты печешься о малейшем черве, даешь ему пищу — и я не забыт Тобою.
Но, добрый господин мой, знаете ли вы новость?
Что? Я осужден на смерть? По добродушию ты, может быть, желаешь еще на несколько времени подкрепить истлевший узел жизни? Боже! Боже! Но зачем ты подвергаешь жизнь свою опасности за эту седую голову?
Не беспокойтесь! Участь ваша, граф, еще не решена!
Что ж скажешь ты?
Маркиз Монтони возвратился!
Силы небесные! Моя погибель.
Граф, не беспокойтесь! Бедствия ведут за собою непосредственно и радости.
Ах! Радости? Неужели радость не позабыла старика, пятнадцать лет гниющего в темнице?
Бог смотрит на слезы праведника и посылает надежду в его сердце.
Надежду! Жалкий утешитель! Смотри на мои волосы, от грусти побелевшие! Смотри на кожу, сквозь которую светятся кости, смотри на руки, на ноги — видишь? Ах! и мне мечтать о радостях? В бескровном сердце радость быть не может — в моем нет ни капли!
Грешно забыть Бога, когда мы в счастье, но тем грешнее позабыть его в несчастии; Он общий всем нам утешитель! И прошу вас успокоиться.
Был ли ты у жены моей?
Я каждую ночь читаю целый час священные молитвы над ее гробом.
Благодарю! Так Сатинелли возвратился?
С женою и дочерью!
Элеонора! Ты сестра моей Лорендзы! Бог простит тебе.
Но, милостивый государь, вы забыли уже спрашивать о детях своих!
Ни слова! Долго льстился я мечтою, наконец и та меня оставила.
Вы мало надеетесь на милость Божию!
Безумно было бы ею обольщать себя. Они погибли, нет их.
Неизвестно!
Они погибли в пламени, когда несчастные родители их так поносно оставляли замок. Ах! они погибли!
Почему? Может быть, добрые люди (неужли их нет на свете?), быть может, что родня какая взяли их к себе, вскормили, воспитали...
О! ни слова, ради бога, ни слова! Сердце от радости трепещет, но как скоро я вспомню — мечта.
Приучили бояться Бога и любить добро, быть может, что они сгорают равной нетерпеливостию обнять родительские колена, припасть к груди...
К иссохшей этой груди! Всё перетлело в ней, кроме любви к ним.
Припасть к груди, просить благословения — и позволения мстить обиду!
О, тогда, тогда бы разлилась новая жизнь во всех нервах, я благословил бы их, заключил бы их в свои объятия
И они сказали бы в один голос: «Мщение, мщение, батюшка!»
Мщение, мщение, дети мои!
Какая сладкая! какая живящая мечта!
Нет — Небо не будет столь милостиво!
Не оскорбляйте его, синьор, не оскорбляйте его такою недоверчивостию. Знайте: дети ваши живы!
Старик! не смейся над отцовым сердцем.
Дети ваши живы, живы — и сей самой ночи вы их увидите.
Я, я их увижу! Валентин! Неужли это один способ погубить меня? О! это самый жестокий способ!
Этой же ночи вы их увидите!
Довольно! Царь небес! Довольно! Это счастие превыше всех земных блаженств! Радость, которой я не заслужил!
Оправьтесь! Смотрите, не измените себе! Вы скоро увидите Монтони!
Как скоро я увижу детей своих, то василисков взор его не отравит моего блаженства. Монтони мне не страшен более.
Вы только тем погубите себя. Один ваш взор, неосторожный, двоезначущий взор оправдает его подозрение.
Так он уже знает об этом?
Злой дух сообщил ему об этом! Он готов отдать половину имения, только бы отыскать их.
Боже милосердый! Они погибнут!
Нет! Не беспокойтесь! Он всякий день их видит, всякий час жалуется им на свои несчастия и сообщает свои подозрения, нимало не беспокоясь.
Так здесь они? Здесь? В этом самом замке? Благодарю Тебя, предвечный Боже, благодарю Тебя! Может быть, что они здесь были, близ тюрьмы моей, слышали мои стенания, слышали сей звук цепей, быть может, а я не знал сего. Ах! я бы не перенес сего — от радости, от радости!
Идут! Так, это Сатинелли! Граф, бога ради, успокойтесь, вы погубите себя и всех нас.