Николай Гейнце – Тайна высокого дома (страница 5)

Пользуясь неограниченным доверием отца, его дочь получала письма и, наверно, отвечала на них. Но каким способом она переписывалась – здесь, в тайге? Ужели в заговоре против него кто-нибудь из слуг? Это ужасно!

У него мелькнула мысль подкараулить дочь при помощи Гладких, но он отбросил эту мысль. Он решил было пойти сейчас к дочери и потребовать от нее ответа и объяснения в ночных прогулках.

– Нет, – глухо пробормотал он. – Она все равно скроет от меня правду, а я хочу знать все.

Всю ночь до утра провел он, не думая даже о сне. Его била нервная лихорадка, и первые лучи солнца застали его в страшной внутренней борьбе.

– Что случилось? Ты нездоров? – спросил его вошедший к нему, по обыкновению, перед уходом на прииски, Иннокентий Антипович.

– Нет, я здоров, но я понимаю твой испуг, потому что я сам испугался самого себя, когда посмотрелся в зеркало. Иннокентий, я сегодня ночью сделал страшное открытие…

– Ради Бога, объясни, что такое?.. Я не понимаю тебя… – тревожно перебил его Гладких, смотря на него широко открытыми от удивления глазами:

– Моя дочь по ночам уходит из дому…

– Ты бредишь… Ты видел это во сне.

– Я не спал… Я не спал, я стоял у этого окна и своими глазами видел, как она в полночь возвращалась домой.

– И ты не спросил ее, где она была?

– Нет, я не хочу до поры до времени, чтобы она знала, что ее шашни открыты… Да она и вывернулась бы и снова одурачила бы меня.

– Ты, значит, ее подозреваешь… – начал было Иннокентий Антипович.

– Подозревать… – принужденно усмехнулся Толстых. – Я уверен.

– Ты меня пугаешь…

– А ты разве ничего не знаешь?

– Ничего! Но если ты ошибаешься… Берегись и не спеши обвинять…

– О, если бы я ошибался… – каким-то стоном вырвалось из груди Петра Иннокентьевича.

– Но что же ты думаешь?

– Я думаю… – с трудом, задыхаясь, отвечал он, – что Мария опозорила мое честное имя.

– Это ложь! – вскрикнул Гладких. – Это ложь! Такая мысль недостойная тебя, Петр! Ты клевещешь на свою дочь… Обвинять ее, чистую, добрую, непорочную, которую все бедняки в окрестности считают их ангелом-хранителем. Это ужасно, это чудовищно!

– Если ты за нее заступаешься, то объясни мне, пожалуйста, зачем она по ночам выходит из дома, да еще крадется, возвращаясь назад, как преступница?

– Но, быть может, она ходила навещать кого-нибудь из больных в поселке?

– Это ночью-то? – нервно расхохотался Толстых. – Нет, друг, ты напрасно ищешь средств ее оправдать. Она не стоит этого, она осрамила мою седую голову… Погибла ли она безвозвратно – я этого не знаю, но я хочу это знать…

С этими словами Петр Иннокентьевич подошел к окну и печально посмотрел на свои владения.

– Все это принадлежит мне, – печально произнес он, – многие завидуют моему богатству. Они думают, что я счастлив. Дураки! О, как бы возрадовались они, если бы узнали, что имя Иннокентия Толстых покрыто позором и забрызгано грязью, и что это сделала его родная дочь!

VI

Незнакомец

Иннокентий Антипович, ошеломленный всем тем, что услыхал, стоял как окаменелый.

– Не встречал ли ты здесь за последнее время, – обратился к нему, после некоторой паузы, Петр Иннокентьевич, – молодого человека, белокурого, с голубыми глазами, очень щеголевато одетого?

– Да, даже несколько раз, – вскинул Гладких тревожный взгляд на Петра Иннокентьевича.

– Ты его знаешь?

– Нет, он, кажется, из К.

– Что же он делает здесь, если живет в К.?

– Этого я не знаю, но думаю, потому что встречал его там.

– И я тоже…

– Так ты думаешь, что это и есть тот, который…

Гладких не договорил, так как Толстых перебил его.

– Это именно он, я убежден в этом.

Иннокентий Антипович сомнительно покачал головою.

– Это он, повторяю тебе! – вспыльчиво крикнул Петр Иннокентьевич. – Я должен узнать его имя и где он живет, зачем он здесь?.. Я должен узнать это, слышишь, Иннокентий!.. Ты мне узнаешь все это…

Гладких молча наклонил голову в знак согласия.

– Мне, конечно, не след тебя учить осторожности… Главное, чтобы Мария не знала ничего… Избави Бог тебя сделать даже намек о нашем разговоре…

Спустя полчаса Гладких вышел из дому и пошел по направлению к поселку и половинке.

Он возвратился только вечером. Петр Иннокентьевич ожидал его с нетерпением.

– Ну? – спросил он, когда они остались одни.

– Он из К… Живет здесь с неделю на половинке и охотится…

– Охотится… – с злобной усмешкой повторил Петр Иннокентьевич. – Как его зовут?..

– Борис Петрович…

– Фамилия?

– Этого никто здесь не знает.

– И больше ты не узнал ничего?

– Ничего.

– Поезжай в К., но узнай мне все подробно…

Иннокентий Антипович снова сделал молчаливый кивок головою, в знак согласия.

На другой день он выехал в К.

Четыре дня, которые продолжалось его отсутствие, показались для Толстых целою вечностью. Его положение усложнялось необходимостью скрывать свое внутренее волнение от дочери. Все ночи он проводил без сна, хотя отводил душу в страшных угрозах по адресу соблазнителя его дорогой Марии. Он припоминал ее недавнее обращение с ним, наивный взгляд ее глаз, который положительно не мог принадлежать обманщице, и все это доводило его до крайнего бешенства.

– Притворщица!.. – злобствовал он наедине с собою. – За кого она принимает меня со своим милым дружком, за дурака, над которым им можно смеяться. О, я покажу им, как они горько ошибаются.

Наконец приехал Гладких.

– Узнал? – встретил его вопросом Петр Иннокентьевич, когда он утром, на пятый день своего отъезда, вошел в его комнату.

– Узнал, – упавшим голосом отвечал Иннокентий Антипович. – Он в К. приехал лишь месяца два тому назад и стал в гостинице Шилова. Фамилия его Ильяшевич.

– Но откуда же он появился в К. Не упал же с неба?

– Из Томска.

– Из Томска, ты говоришь из Томска, – схватился за голову Толстых. – О, я теперь понимаю все!.. Мария ездила в прошлом году гостить в Томск, к своей подруге детства, Гладилиной, которая вышла за Игнатьева и поселилась в Томске. Я еще не хотел отпускать ее, как будто предчувствовал беду. Нет сомнения, что она познакомилась там… Она вернулась, а через какой-нибудь месяц или два он последовал за нею… Они, вероятно, условились. Наверное, они были в переписке, а теперь видятся и виделись там, в К. А я, я ничего не знал… Как они должны были смеяться надо мною.

Петр Иннокентьевич злобно захохотал.

– Что же он делает все это время в К.? – задал он вопрос, молча, с неподдельной грустью, смотревшему на него Гладких.