Николай Гейнце – Под гнетом страсти (страница 15)
Последняя заметила это и тотчас же забыла своего шурина, перестала чувствовать на себе его неприятный взгляд и стала танцевать только для Виктора, как она мысленно говорила себе.
Она не могла, впрочем, не обратить внимания на грустное, совершенно не гармонирующее с бальной обстановкой выражение мужественного, не совсем правильного, но чрезвычайно выразительного лица Виктора Аркадьевича.
Он, казалось, страдал. Она даже заметила, что в глазах его раз или два мелькнул злобный огонек.
«Уж не на меня ли он сердится?» – пронеслось в ее голове.
«Почему он кажется несчастным и раздраженным, когда она была так хороша… и когда он должен чувствовать себя любимым, следовательно, счастливым?» – продолжала думать она.
По окончании вальса Юлия в сильном беспокойстве села около своей сестры.
При первых звуках ритурнеля кадрили Бобров подошел к ней.
Первая кадриль была обещана ему.
Они отправились занять место.
Он не говорил ни слова.
Она начала первая.
– Вы грустны сегодня… Что с вами?
– Мне действительно тяжело! – тихо и взволнованно произнес он.
– Отчего?
– Оттого, что вы так хороши… а я принужден скоро с вами расстаться.
– Расстаться… скоро! – с расстановкой, вопросительным тоном сказала она.
– Завтра я уезжаю… я возвращаюсь в Петербург.
– Но вы должны были пробыть здесь целый месяц, а не прошло еще двух недель…
– Это необходимо!
– Почему?
– Потому что… потому что я люблю вас… – с усилием проговорил он.
– А, вот почему…
– Да… я дал слово… я должен!
– Вы дали слово? Вы должны? – подняла она на него вопросительно-недоумевающий взгляд.
Он был страшно бледен.
– То был прекрасный сон… – продолжал он. – Настало пробуждение. Сон был непродолжителен, но он наполнил всю мою жизнь…
– Я вас не понимаю! – прошептала она. – Кому вы дали слово? Почему вы должны?..
– Этого требует ваша честь и мое собственное достоинство.
– Но что же случилось?
– Я дал слово не говорить…
– Даже мне?
– Вам в особенности.
– Но если я вас буду просить, умолять…
Он, видимо, колебался, но взгляд молодой девушки выражал такую непритворную скорбь, что он не мог отказать ей.
– Графиня Надежда Сергеевна говорила со мной…
– А! И что же она вам сказала?
– Она дала мне понять, что вы дочь князя Облонского и что ваш батюшка никогда не одобрит… мои чувства к вам, как бы ни были честны мои намерения… – глухим голосом сказал он.
– По этой-то причине вы и уезжаете?
– Что бы вы сделали на моем месте?
– Я поступила бы точно так же, как вы! – отвечала она после минутного раздумья, с глазами, полными слез.
– Вот видите! – с необычайным волнением и дрожью в голосе продолжал он. – По окончании бала мы расстанемся. Завтра в это время я уже буду далеко и увезу с собой воспоминание, которое ничто не изгладит. Простите меня, если я позволил себе забыть перед вами свое ничтожество… и забудьте меня…
– А вы меня забудете?
– Никогда! Я вам уже это сказал.
– Зачем же вы хотите, чтобы я вас забыла?
– Потому, что все нас разделяет, а главное, потому, что я не хочу, чтобы вы страдали так же, как я…
Она молчала. Грудь ее высоко поднималась от прерывистого дыхания.
– Еще одна маленькая просьба! – сказал он ей.
– Какая?
– Не танцуйте больше сегодня вечером с графом Ратицыным.
Юлия посмотрела на него с удивлением.
– Почему?
– Он мне друг! – с тоской в голосе продолжал он. – По крайней мере насколько может быть им граф для такого ничтожного смертного, как я. Но… мне не нравился его взгляд, устремленный на вас… в характере вашего шурина есть черты, которые никто не знает…
– Я вас не понимаю! – пробормотала она, припомнив то чувство неловкости, которое испытала она, танцуя с графом, и выражение лица Боброва во время этого танца.
– Вы и не можете меня понять, – отвечал он, – один только горький жизненный опыт дает печальное пре имущество многое угадывать… Я бы хотел ошибаться… но едва ли…
– Мне не нужно понимать… – сказала она. – Вы желаете… и этого довольно…
– Благодарю вас, – прошептал он, пожимая ей руку и ощущая ответное пожатие.
Кадриль окончилась.
Он под руку отвел княжну Юлию на ее место.
XV. Письмо
На другой день, в десять часов утра, когда в доме еще отдыхали после бала, окончившегося очень поздно Виктор Аркадьевич уехал из Облонского в Москву с утренним поездом.
Он оставил на имя князя Сергея Сергеевича письмо в котором извинялся за свой внезапный отъезд, происшедший вследствие полученной будто бы им телеграммы, призывавшей его немедленно в Петербург.
За четверть часа до его отъезда горничная княжны Юлии передала ему запечатанный конверт без адреса заключавший в себе следующее письмо: