Николай Герасимов – Вся жизнь как подарок судьбы (страница 3)

А сейчас отдельно отдаю дань памяти одному расхваленному автором «прекрасному» педагогу – М. А. Панкрышевой. По характеру Мария Андреевна была страшной змеюкой, её страсть к железной дисциплине на уроках граничила с садизмом: все должны были сидеть за партой только по стойке смирно. Меня она тут же выгоняла из класса до конца урока, если я поворачивался назад за линейкой или резинкой, неважно с чем обращался к соседу по парте. И случалось это не один, не два и не три раза. Именно по её вине я на всю жизнь невзлюбил науку математику, не понял ни алгебры, ни тригонометрии.

Бит матерью я был дважды в жизни. Первый раз, когда в детском саду научил двоюродного брата Юрку Крайнова матерному стишку, ничего в нём не понимая. Второй раз мне влетело в шестом классе, когда я, уже на дух не переваривая «заслуженную учительницу» Панкрышеву, прогулял школу. Била мама, как и в первый раз, толстой верёвкой долго и больно. В ответ на последнюю экзекуцию мои прогулы сразу же стали систематическими, я решил показать свой уже заявлявший о неприятии насилия характер. Когда же через год обеспокоенная моим до полуночи отсутствием дома мама встретила меня опять с верёвкой в руках, я не просто засмеялся, а захохотал от всей души. А она заплакала. В тот раз моё долгое отсутствие объяснялось очень и очень просто: я всего лишь засиделся на лавочке с какой-то девчонкой. И хорошо, что не знала бедная мама, на какой тропе (и не ночью, а днём) я готов был утвердиться обеими ногами.

Уже представляя, пока лишь приблизительно, с чем будет связана моя жизнь, учился я с желанием. Но к получению пятёрок, что для меня ассоциировалось с насилием, стремления не имел, оставался середнячком. Уже тогда, ещё этого не осознавая, я превыше всего ценил личную свободу. И, конечно же, не мог знать, что Судьбой мне она будет предоставлена практически всю жизнь.

О нашей семье

Моя мама Антонина Мироновна Герасимова (Крайнова в девичестве) родилась в 1904 году в городе Саратове, где в 20 лет вышла замуж. С нашим отцом переехала в Иваново, и там в 1925 году родился мой первый брат Юра. Через два года появился второй брат Володя, я стал третьим и не очень желанным для мамы подарком, она очень хотела родить девочку. Мне потом говорили, что в роддоме она сразу отдала меня отцу: «Забери, он мне не нужен!» – «Хорошо, – сказал отец, – тогда и имя ему дам я, назову Николаем». Через три года появилась маленькая Лидка, и мама ею утешилась.

В 1930-х годах она работала в центральной городской аптеке № 1, в 1941 её перевели в госпиталь. Затем мама работала во Всероссийском обществе слепых, после чего была буфетчицей в Ивэнерго. С начала 1940-х она являлась членом КПСС, но каких-либо руководящих должностей не занимала.

Моя мама Антонина Мироновна Герасимова, 1929 г.

Ещё будучи мальчишкой, я не раз отмечал, что, когда мама решала какие-то вопросы даже с незнакомыми людьми, например, обращалась с любой просьбой (при этом всегда выглядела очень достойно), люди разговаривали с ней с неизменным уважением, и вопрос решался быстро. Это сейчас я могу сказать, что от рождения она была наделена довольно высоким социальным рангом, обладала определёнными харизматическими качествами. Надеюсь, что эти качества унаследовал от неё и я.

Вова и Юра, мои старшие братья, 1929 г.

Что я знаю сейчас об отце, Николае Ивановиче Герасимове? Родился он в 1904 году в крестьянской семье в Башкирии. Работать начал в 12 лет, живя уже в Саратове: был взят на фармсклад, скорее всего, на роль мальчишки на побегушках, например, доставщика лекарств. В Саратове же потом встретил нашу будущую маму. Но сын Юрка родился уже в Иванове. Работал отец в областном аптекоуправлении. В 1936 году он – помзавбазой «Главпарфюмер». Окончил шофёрские курсы, с 1939 года – шофёр Госбанка. С сентября 1941 по июль 1945 – Северо-Западный фронт, 137 артбригада, шофёр полевой артиллерии. После войны до 1947 года – шофёр Госбанка, потом завгар фабрики БИМ (Большая Ивановская мануфактура).

К охоте «по перу» отец пристрастился с молодости, держал подружейных собак, был специалистом по их «прихаживанию» (дрессировке). И вот один из его рассказов, с которого фактически началось моё воспитание:

– До войны я как-то сидел с подсадной уткой на реке Лух. Охота открывалась на следующий день с утра. Сделал скрадок, спустил на воду утку, к ней сразу же упал селезень. Покрутился, улетел, прилетел другой, потом ещё один. Тишина, вокруг ни души. Уверенный, что никого рядом нет, я согрешил: взял селезня одним выстрелом, сварил и стал ждать утра. Чуть забрезжило, и такая поднялась вокруг стрельба! Значит, люди-то здесь с вечера тоже сидели. Я от стыда готов был провалиться сквозь землю. И этого стыда, Коля, мне хватило на всю жизнь.

К моему 12-летию он подарил мне ижевскую одностволочку. И на вторую свою охотничью весну, счастливый, я пришёл к отцу со своим «настоящим» трофеем: гордо показал ему добытого чирка. Взяв его в руки, отец посмотрел на меня:

– Негодяй! Право, негодяй!

Сунул мне птицу в руки и после долго не хотел со мной разговаривать. Оказалось, я убил чирушку – самочку. А была весна. И я этот урок пронёс тоже через всю свою жизнь.

И ещё рассказ отца. После революционной ликвидации НЭПа, когда не хватало настоящих специалистов, он побывал даже аптекарем-продавцом. Из тогдашней его жизни мне, уже повзрослевшему, отец рассказал об одном очень забавном случае. Он, кстати, обладал хорошим, добрым юмором.

– Не помню, говорил ли тебе, что временно побывал даже настоящим аптекарем. На улице Красноармейской у хозяина-еврея тогда отобрали аптеку, и нас двоих: меня продавцом, Ваську, после двухмесячных курсов, провизором – направили в неё работать. Стою я как-то за прилавком, Василий за перегородкой занимается своими порошками. Заходит, вижу, культурный человек. Остановился у двери, помню, поправил галстук и тихо спрашивает: «Скажите, у вас презервативы третьего размера есть?» Вот сволочь, думаю, знает, гад, какие мы здесь «профессионалы», специально зашёл, чтобы поиздеваться. Но спокойно ему говорю: «Вы знаете, вчера ящики с презервативами мы нечаянно уронили на пол, и весь товар перепутался. Презервативы сейчас продаём с примеркой; зайдите, пожалуйста, за перегородку, отберите сколько надо». Он посмотрел на меня, опять потрогал галстук: «Спасибо!» И вышел, а Васька за перегородкой упал со стула и долго потом, всхлипывая, катался по полу. А я ведь и правда до сих пор не знаю, действительно ли они имеют размеры.

Потом эту историю я неоднократно пересказывал знакомым и однажды услышал: «Не ври, я этот анекдот уже знаю». Так что одесситы могли уже записать его в свой актив. Тем не менее это не анекдот, а подлинный случай из жизни моего отца.

Помнить отца я начал с поры перед самым началом войны. В нашем садике, очевидно, принадлежавшем Госбанку, он исполнял обязанности шофёра. Вот оттуда и блат, по которому я, сестра Лида и двоюродный брат Юрка оказались именно в этом, лучшем садике города. Уже военным летом нас, детей, успели вывезти в лес на дачу. На фронт отец ушёл в сентябре. Однажды после войны активисты на День Победы принесли ему подарок – флакон одеколона: «Дедушка, это вам подарок как фронтовику!» – «За что? Я же не воевал, я только снаряды возил». Он действительно все четыре года, следуя сразу за передовыми частями, подвозил им боеприпасы. Вдрызг разбомбили две его машины, но отец за войну не получил ни одного ранения. Чем он отличался и что быстро заметили сослуживцы и офицеры: въезжая в только что отбитый город, отец сразу отыскивал аптеку. Латинские названия спиртовых настоек он знал с детства, и потому в его машине почти всегда имелся их лекарственный запас. Так к отцу, уже на войне, быстро прилипло второе имя – Аптекарь, а за лекарством, иногда за советом по возможности его приёма, нередко обращались офицеры. Эти же его фармпознания, в конце концов, лишили солдата Герасимова повышения в армейском звании.

В своих рассказах отец часто и тепло вспоминал офицера-особиста, уроженца города Вичуги майора Смирнова. Между ними за время войны сложились очень добрые отношения. Как-то, когда исход войны был уже близок, у них состоялся такой разговор:

– Товарищ майор, скоро конец войны. Приду домой, на погонах ни одной лычки, никто и не поверит, что я был на фронте.

– Будет тебе лычка, солдат Герасимов!

Через какое-то время:

– Герасимов, почему ты без лычки? Представление я готовил, ты уже должен быть ефрейтором.

– Так, товарищ майор, я уже готовился её пришить, но, как на грех, опять нашёл очень хорошую немецкую аптеку, меня, естественно, засекли и…

До конца войны были ещё два представления на «лычки», но домой отец так и вернулся рядовым. Подвели-таки его некоторые приобретённые с ранней юности познания в латыни.

Во время войны мама и отец, естественно, переписывались, и я однажды попросил привезти мне с фронта наган. Потом отец рассказывал, что специально в подарок мне нашёл и возил в машине под своим сиденьем «аккуратную, не в пример нашим», немецкую ракетницу. Кто-то увидел её и… долгая беседа в особом отделе. От серьёзной кары спасли сохранённое мамино письмо с моей просьбой и майор Смирнов. Наган папа мне с войны так и не привёз, единственным его военным трофеем был солдатский котелок, наш, русский. Отец мой был исключительно бескорыстным человеком.