Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 85)
Белоснежная яхта у причала стояла. Старика сопроводили в тёмный трюм, где имелся небольшой иллюминатор. Приглушённо заработали моторы, яхта покачнулась на плавном развороте и за переборками заплескала вода, с каждой секундой всё сильнее и тоньше вытягиваясь – наподобие скрипичных или гитарных струн, звенящих серебрецом. И снова ощущение времени пропало; старик Бустрофедон, отличавшийся постоянной бодростью, неожиданно впал в какую-то странную безмятежность, в прострацию. И очнулся он только тогда, когда яхта пришвартовалась. Сначала сверху чайка прокричала, потом послышалось какое-то заморское наречие, которое он слышал когда-то в Лиссабоне, где он хотел бы жить, невзирая на дождливую погоду, напрямую зависящую от Гольфстрима. И тут же вспомнилась ему Австралия и очаровательная Океания – знаменитые Маршалловы Острова.
«А чего это я? Книгу жизни листаю, как перед смертью! – подумал старик, с завязанными глазами уже стоящий на берегу и полной грудью вдыхающий солёный бриз. – Где это мы есть? Люциферма какая-то. Ах, как жалко, что я списки не успел передать! И зачем я только взял их, старый дурень!»
Импозантная «люциферма» была трёхэтажная, от посторонних глаз укрытая высоким фигурным забором. Особняк впечатлял как внутри, так и снаружи. Это был, конечно, не особняк в Силиконовой Долине, о которой недавно от скуки в вагоне прочитал старик Бустрофедон, но всё же это было нечто вызывающее, нахальное и даже наглое с точки зрения архитектуры.
Старика привели куда-то наверх, в просторную, богато обставленную комнату, где щебетала райская пташка в золоченой клетке. Посредине комнаты стоял здоровенный стул, похожий на трон, разноцветные тонкие провода опутали спинку стула, подлокотники и ножки. «Эге! – насторожился пленник. – Электрическая табуретка? Или этот, как его? Детектор вши? На вшивость меня будут проверять. А я забыл, когда последний раз сам себе сказал: иди ты в баню…»
Он хорохорился, а на душе-то было мерзопакостно. Однако, время шло – он успокаивался. Никого рядом не было, если не считать райскую пташку. А потом старик едва не вскрикнул – чуть не выдал свою способность видеть сквозь чёрную повязку.
В кабинете возникла такая колоритная фигура, которую ни с какой другой не перепутаешь.
Воррагам перед ним красовался. Воррагам Анатас ибн Бульбаш Иезуитыч, кажется, так он полностью зовётся? Правда, теперь его трудно было узнать: такой пижон, такой заморский фраер – обалдеть. Раньше, помнится, это был карманник или домушник, одетый в чёрное перо-тряпьё. А теперь – прошу любить и жаловать – это вор в законе. Воргамилавышеславский – такая теперь ксива пригрелась у него в кармане белоснежного смокинга. И белая манишка, и белая штанишка – всё заграничное, всё от самых лучших у тюрьме. Или кутерьме? Или как их? Кутюрье? Раньше тросточка была – черенок, обломок от метлы бабы яги. А теперь, гляди-ка, тросточка с алмазным набалдашником. Очёчки в золотой оправе. И даже простецкий платочек – белый сопливчик – из кармана торчит, как заготовка лунного листа.
Воргамилавышеславский был уверен, что пленник в повязке ничего не видит. Для начала он подал кому-то молчаливый знак. Два человека в чёрных одеждах, в тапочках на вате бесшумно закружили, завальсировали вокруг да около. Руки старика зажали в подлокотниках специального кресла – взяли кровь из пальца на анализ. И тут же, словно муху, с ног до головы заплели паутиной проводов и проводочков. Сверкающие клеммы прицепили. Разноцветные лампочки замигали на миниатюрных датчиках.
– Значит, так! – прокаркал Воррагам, поправляя чёрные очки, похожие на вороновы крылья. – Иголки под ногти загонять мы не будем. Расплавленное олово не станем в горло заливать. Но это при одном-единственном условии. Нам нужна правда. И только правда.
– Если я когда и врал, так только в сочинениях на свободную тему, – признался старик.
В тишине, как синицы, за спиной защёлкали какие-то миниатюрные тумблеры. Самописцы по бумаге заскребли железными коготками. И раздался голос, задающий вопросы. Голос был холодный, без эмоций, без нажима, без намёка на какую-то подсказку. Голос раздавался будто бы в космических глубинах – где-то в районе Альфа Козерога или в районе Туманности Андромеды: так старику подумалось.
– Внимание! – предупредили. – Ответы должны быть односложными. Только «да» или «нет». Вам понятно?
– Козе понятно. И козерогу.
– Да или нет?
– Да, да, конечно. Пауза. Скрип самописца.
– Вы действительно – старик Бустрофедон? Пленник насупился.
– Нет, – нехотя признался. – Бустрофедон – это почерк такой. Бык идёт…
– Не отвлекайтесь! – перебили. – Вы Старик-Черновик? И снова пауза. Противный скрип железных коготков.
– Какого чёрта я вам должен…
– Отвечайте только «да» или «нет»! – напомнил космический голос. – Вы – Старик-Черновик?
– Да! – с вызовом ответил пленник. – И я этим горжусь!
– Вы живёте первые сто лет?
– Нет. Гораздо больше.
– Вы работали с Пушкиным?
– Естественно. Ну, то есть, да…
– Вы с Гоголем горилку пили?
– Нет. Хохол мне тогда не налил.
– Не отвлекайтесь! – опять предупредили. – Вы знаете, кто украл бесценный дуэльный гарнитур?
Старик вздохнул.
– Да. Знаю.
– А вы хотели бы об этом рассказать?
– Нет. Не хочу и век не расскажу. Хоть расстреляйте из гарнитура или из трюмо!
– Вы читали… – наседал металлический голос, – вы читали Короля Мистимира?
– Да. – Старик едва не сплюнул. – Кое-что пришлось. Может, и побольше прочитал бы, но молоко за вредность не дают.
– Вы презираете Короля Мистимира? Несколько секунд ушло на замешательство.
– Нет. Люблю. До гроба.
– А вы хотели бы увидеть Мистимира? Покусав губу, старик ответил:
– А как же! Надо посмотреть ему в глаза, надо плюнуть и заморозить!
Позади раздался заржавлено-скрипучий хохоток – невнятный, сдержанный. Автоматические перья продолжали что-то царапать на бумаге. Разноцветные лампочки перемигивались. Потом самописцы затихли, лампочки зажмурились. За спиною приглушённо зашушукались – видно, разбирали замысловатую клинопись.
Боковая дверь открылась – появился хромоногий лаборант.
– Ну, что там? – приглушённо спросил Воррагам.
– Кровное родство. – Лаборант бумажку показал. – Стопудовый анализ.
Азбуковедыч не понял, про какие сто пудов они гутарят. Он тогда ещё не знал, что у него и Златоуста формула крови стопроцентно совпадает. Старик-Черновик понял только то, что эксперимент понравился экспериментаторам – об этом можно было догадаться по интонациям, по обрывкам беседы.
Затем продолжились ещё какие-то дурацкие вопросы, в принципе, довольно похожие один на другой. И Старик-Черновик даже стал раздражаться. «Что им надо от меня? – лихорадочно соображал. – Какую правду они собираются выведать? И почему до сих пор не обыщут? Списки, вот они. О, господи! Зачем я их забрал? Но ведь они почему-то даже не спросили ни про списки, ни про Литагина. В чём дело? В чём тут фокус?»
И только чуть позднее он сообразил. При помощи детектора «вши» и при помощи дактилоскопии – отпечатки пальцев, а также с помощью других примочек эти черти хотели узнать: Старик-Черновик перед ними или кто-то другой? На первый взгляд – смешно. Хотя, в общем-то, желание понятное. У Старика-Черновика в последние сто лет было столько псевдонимов, что не мудрено запутаться: кто тут Белинский, кто Чернышевский, кто Бустрофедон…
«И зачем я вдруг понадобился? – удивился старик. – Анатасу этому я всегда был ненавистен. И вдруг такая жаркая, прямо-таки братская любовь. С чего бы это? А? Или просто потому, что он теперь не Воррагам? Он же теперь – Воргамилавышеславский! О, какой псевдонимец!»
Загадка пока оставалась загадкой, но дышать стало легче. После детектора «вши» обращение со стариком стало деликатным, вежливым. Сняли с глаз повязку, привели в шикарную комнату и сказали, что он тут хозяин.
Бритоголовый халдей, изгибаясь в поклоне, стал инструктировать:
– Нажмёте-с на кнопку-с – вот здесь – мальчик-негр прибежит и сделает всё, что попросите.
– Я сам себе негра, – сказал Абра-Кадабрыч. – Обойдусь без кнопки, без заклёпки. Мне только нужно воздуху свежего глотнуть. Халдей показал, где тут выход и при этом вежливо предупредил: особняк, мол, хорошо охраняется, так что лучше и не пытаться.
Лужайка, чуть меньше футбольного поля, вышита была искусственной травой; старик это понял по запаху; в такой траве нет настоящей жизни; на ней даже вот эта вечерняя роса будто искусственная, купленная россыпью, рубль штучка, а пять рублей кучка. Зато вот этот шум прибоя – натуральный. Такой не купишь. Кукиш. И чайка, кричавшая где-то, была настоящая. Бесперебойный шум прибоя – вместе с солёными брызгами – долетал из-за высокой железной ограды, густо опутанной разноцветными стеблями экзотических растений, похожих на провода и проводочки детектора «вши». Отойдя от забора, Абрам Арапыч завернул за угол особняка и увидел ещё одну лужайку, посредине которой умиротворённо шумел фонтан, издалека похожий на русскую берёзу, шелестящую ветвями на ветру.
«Хорошенькая люциферма, – подытожил старик, по кругу обойдя огромное строение. – И что я тут буду делать? Жить? В качестве негра? Или кого? Или эти сатанисты хотят меня использовать, как чернокнижника?»
Насчёт того, что это люциферма, на которой хозяйничают сатанисты – никаких сомнений у старика уже не было. В самом построении особняка, в расположении комнат, в рисунках на паркете, в рисунках на обоях, в книгах, которые стояли на полках и даже в невинных столовых приборах – везде и всюду сквозила символика Сатаны, где-то явные, а где-то потаённые знаки Люцифера.