Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 73)

С той поры они жили в горах – то в одной пещере, то в другой, похожей на огромное гнездо, уютное, тёплое, заваленное перьями сухих туманов и облаков, которые варнак умел сушить, используя старинные присухи. Он и Златоустку присушил, полюбила ирода, и родился ребятёнок, да не простой, а вроде бы как воронёнок, симпатичный такой Воррагамчик. Облик был у него человечий, только с одной нечеловеческой способностью: светлокожий мальчонка неожиданно мог подскочить под самый потолок пещеры, перекувыркнуться через голову и превратиться в чёрного воронёнка. Златоустка переполошилась, когда первый раз увидела.

– Господи! Что это с ним? – Изумилась и руку подняла для крестного знамения.

– Стой! – Воррагам взбесился. – Если ты ещё раз попробуешь перекреститься – руки пообломаю!

– Да ты посмотри, что с дитёнком творится.

– Ничего, – успокоил он, – так и должно быть.

И рассказал он ей печальную историю древнего Рода Воронов, который год за годом, век за веком жил, не тужил в глухой тайге, среди жемчужных песен соловьёв, среди простонародного говора дроздов, воробьёв, среди перещёлка синиц и жутковатого ночного хохота неясытей. Всё шло привычным кругом; сгорало лето красное в тайге, природа начинала изнемогать и чахнуть, первая прожелть появлялась в траве и на деревьях. А там уже, глядишь, – зима на белых крыльях прилетала, белыми перьями стылую землю заваливала. От морозов трещало и пищало родовое дерево, на котором находилась чёрная шапка гнезда. Это было нелёгкое время – бескормица. Птахи иногда замерзали прямо на лету. Волки жалобным воем отпевали луну по ночам. Но всё-таки зима была не вечной – птица в белых перьях улетала. И вслед за этим природа веселела, преображалась. Шумные потоки талых вод кубарем полетели с пригорков. На кулигах, на лужайках глаза открывали подснежники, пролески и хохлатки, марьины коренья и жарки. А в небесах как ручейки журчали жаворонки, заслышались пересвисты скворцов, запевка соловья, запевка зяблика.

В такие дни глава из Рода Воронов преображался – новую рубаху надевал, иссиня-чёрную, мерцающую металлическим блеском, и точно такие же новые штаны. Добывая мышь-полёвку – в этом деле ворон ничуть не хуже кошки – глава семейства прилетал к своему гнездовью. Уютное кубло устроено было на высокой могучей сосне – среди крепкой рассохи золотистых ветвей. Как правило, в последних числах февраля в гнезде появлялось несколько тёплых яиц, на которых терпеливо, горделиво и важно восседала мамка-ворониха. А папаша кормил её – заботливо, прилежно. И сердце его млело, томилось ожиданием, когда же наконец-то первый желторотик запищит, а за ним второй и третий заявят о себе. И тогда они уже вдвоём – отец и мать – начнут заниматься кормёжкой детей. А под конец апреля вся детвора вставала на гнезде и ручонками восторженно размахивала. Детвора уже была в чёрных рубашках и день за днём стремительно прибавляла в росте. А в первых числах мая самый смелый из детворы, самый отчаянный впервые покидал родимое кубло, но ненадолго. Перелетая на ближние сосны, где он сидел с широко раззявленными глазками и растопыренным клювом, отчаяюга всякий раз спешил назад. А в середине мая все ребятишки сидели уже на ветках сосны – недалеко от гнездовья. Восседали как чёрные крупные шишки – не шевелясь и помалкивая. А через несколько дней они уже летали, правда, пока ещё вокруг да около гнезда, но самый смелый, самый сильный однажды улепетнул в дремучую тайгу и повстречал избушку на курьих ножах.

Бабушка Яга сидела на крылечке, думу думала, глядя на поганое болото. Увидела воронёнка, обрадовалась и говорит:

– Не проголодался? Пойдём, я угощу, у меня разносолов полно.

– А что такое разносолы, бабушка? – удивился Воронёнок.

– Эх, ты, бедняга! – хихикнула баба яга. – Триста лет живёшь на белом свете, а всё питаешься мышами. Не надоело?

Дерзкий Воронёнок вылупил глаза – две чёрных ягоды.

– Какие триста лет? Мне ещё года нету.

– А папка твой? А дед и прапрадед?

– Ну-у… – Воронёнок отмахнулся трёхпалою рукой. – Я за них не ответчик.

– Правильно. Ты взрослый вертопрах. Ну, проходи в избушку, чего ты на крылечке расшиперился?

Он зашёл и ахнул. Вот так избушка. С виду как будто сарай, а внутри поместился дворец, отделанный серебром да золотом.

– Нравится? – Бабка хохотнула, показывая гниловато-ржавый зуб, напоминающий коготь медведя. – Если хочешь, я тебе цельную палату выделить могу. Живи, не жалко. Шибко ты мне приглянулся. Рано встал на крыло. Дальше всех улетел. У тебя, скажу я, большое будущее. Ты, милок, способен жить своим умом. А ну, возьми, примерь, милок. Это цилиндр. Шапокляк называется. Хороший ум надо беречь, прикрывать от непогоды. Глянь-ка в зеркало. Ой, как хорошо. А теперь возьми вот это. Хряк называется. То бишь, этот – фрак.

– Белый? Да зачем он мне? – возмутился дерзкий Воронёнок. – Я из Рода Воронов, а не какой-нибудь там белошвейка.

– Вот я и говорю, не надоело ли? – укорила Яга. – Праматерь ваша траур носила триста лет, потом прапрадед. Ну, сколько можно? Какую морду сквасишь, так и проживёшь, так у нас в народе говорят. Одевайся, милый. Мне помощник нужен на место Воррагама. А это местечко доходное. Так что ты не кочевряжься, а то я свистну-гикну, тут соберётся очередь из таких, как ты.

Уговорила бабушка Яга, соблазнила желторотого несмышлёныша. Он кровью расписался на пергаменте, клятвы стал давать и землю жрать. А после этого они полетели на какой-то великий шабаш – то ли на Лысую гору, то ли ещё куда; невозможно было разобрать в ночном круговороте созвездий и ветров. И там, на далёкой высокой горе, было посвящение – вступление на должность Воррагама. Многочисленные ведьмы, волхвы и колдуны опоили его сатанинским зельем. Хороводы стали вокруг него бурлить – замелькали шкуры волка и медведя, шкуры старого козла и молодого барана; ухваты перед глазами прыгали, грабли гребли облака, кочерга сама собой ходила, угли в кострах ворошила. Потом опять со свистом и заполошным хохотом летали в чёрных небесах, скрадывали звёзды и луну, прятали где-то в пещерах, в болотах. Потом поклонялись огромному детородному органу и совершали сумасшедшие оргии. Он тогда ещё не знал, что это называется грехом, одна из тяжких разновидностей которого – свальный грех. При свете костров и украденных звёзд он видел обнажённые человеческие тела, многие из которых были само совершенство, если на них смотреть без ханжества, без похоти. Тело птицы тоже совершенство – только совершенство может воспарить. Но тело птицы ему вдруг надоело – он загорелся желанием возыметь человеческий облик. Хотя бы на время ему захотелось почувствовать, что это такое – человек. И такая возможность ему представилась – в должности Воррагама. Кто-то рогатый, косматый подошёл к нему и прикоснулся алмазным копытом – и чёрные перья на нём загорелись от огня, забушевавшего в груди. Это была его первая страсть – оглушительная, сокрушительная. Сам не зная, что он вытворяет, он подпрыгнул, хрипло хохоча, перекувыркнулся в воздухе и опустился вдруг на две ноги, одна из которых была с копытом. И две руки он обнаружил у себя – вместо крыльев. И уже какая-то молодая ведьма – с точёными бёдрами, с тугими холмами грудей – василиском извивалась перед ним, дразнила и заманивала. А он ещё не знал, что делать с ней, он только смотрел, что делают другие с такими молодыми василисками, и ничего ему не оставалось, как только подражать их поведению. Однако вскоре надоело подражать – ведь он же был не попугай. Не скоро и не сразу дотумкался он до того, что совершенство человеческого тела таит в себе опасность несовершенства человеческой души, способной доходить до такого саморазрушительного края, до которого никогда ни зверь не дойдёт, ни птица не долетит. Человеческое тело, изящное снаружи, многие двуногие – за редким исключением – сделали вместилищем не только семи грехов. А птица – будь то ворон или сокол – веками знать не знает ни жадности, ни зависти, ни похоти, ни лени, ни чревоугодия. Зверь и птица обладают только лишь здоровыми инстинктами для выживания, для сохранения рода. И это – прекрасно. И вот тогда он спохватился – хотел покинуть облик Воррагама. Да не тут-то было. Неспроста говорится: если коготок увяз, так и всей птичке пропасть. Он уже попробовал сатанинское зелье какое-то, он стал не только бессмертным, но и бессменным в образе Воррагама. И прошло с тех пор ни много и ни мало – триста тридцать лет и триста тридцать зим.

Вот такую историю он рассказал Златоустке.

Бедняжка будто окаменела, поражённая исповедью Воррагама, открытием его зловещей сути, вызывавшей и страх, и жалость одновременно. И тогда на нервной почве что-то у неё случилось с горлом. Сутки напролёт она проплакала, в голос ревела и напрочь обезголосела. Воррагам поначалу расстроился, потом обрадовался: ни скандалов тебе, ни попрёков от молодой, красивой жены-невольницы. Одни только глаза сверкают. А глаза – брильянты. И вообще… Он полюбил её – всей своей чёрной душой полюбил и начал подарки делать, чего никогда он не делал ни для одной своей зазнобы, которых было у него несметное количество за триста тридцать лет и триста тридцать зим разгульной жизни.

Полюбил он Златоустку. И она его стала жалеть. А на Руси ведь раньше так и говорили: «она его жалеет», то бишь, любит. А любовь способна чудеса творить. И вот что стало происходить. Своей потрясающей кротостью, всем своим существом, состоящим из любви и нежности, золотаюшка день за днём и год за годом высветляла чёрную душу Воррагама. Кроткая, чудная женщина очищала Воррагама от налёта мрачного, злого, сатанинского. И такая «очистка» дошла до того, что грубые и чёрные перья – когда он становился огромным вороном – с каждым днём светлели и даже покрывались чем-то похожим на серебрецо.