Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 43)

– Вот уж действительно, нет худа без добра! – согласился Граф, присаживаясь на корточки и подбрасывая полено в камелёк. – История и в самом деле поучительная.

Абра-Кадабрыч подхватил, посмеиваясь:

– Да-а, нет худа без ребра, как сказал Адам, когда узнал, из чего Господь бабёнку сотворил!.. Ну, а ежели серьёзно, так это воистину! Нет ничего случайного! Затворничество завсегда на пользу – хоть лирикам, хоть физикам.

– А физики причём?

– Ну, как же? Алхимики, алфизики, они ведь тоже люди.

– Да что ты говоришь? – Граф опустился на пенёк, служивший табуреткой. – И физики, что ли, от обезьяны?

Старик помолчал, хитровато мигая маленькими глазами, похожими на две чернильных кляксы – белков не видно.

– Я думаю, что лирики произошли от Дарвина, а физики – от Аристотеля.

– Во как! Интересно. А если поподробней?

– Можно. За отдельный гонорар. – Черновик посмотрел на свой палец, испачканный химическими чернилами, поплевал на него и потёр о штанину. – Дело в том, что термин «физика» впервые появился в сочинениях Аристотеля. А это значит – дай бог памяти – четвёртый век до нашей меры.

– Ты хочешь сказать, что жил уже тогда?

– О, нет! Помилуйте! Так долго не живут. Но мы отвлеклись. Я снова потерял и нитку мысли, и иголку смысла. Видать, старею.

– Ты сказал, что затворничество одинаково полезно и лирикам, и физикам.

– Да, да, именно так. И тут примеров много… – Абра-Кадабрыч достал из-под стола рыболовную снасть и начал её распутывать, чтобы найти и заштопать прореху. – Ну, вот возьмём за жабры хотя бы Исаака…

– А это что за рыба? Кто?

– Ньютон.

– А я думал, святой.

– А он, действительно, святой – для физиков. Его иконка в каждом кабинете. – Старик посмотрел за окно. – Кстати сказать, Ньютон тоже по воле чумы оказался в полном затворничестве – в фермерском саду папаши своего. И в том саду как раз на дурную голову Ньютона вдруг свалилось одно очень умное английское яблоко. Вот оно-то и помогло открыть закон притяжения. Серьёзный закон, между прочим. Ты зря улыбаешься. Вот почему тебя к бумаге тянет? Закон притяжения! Именно так. И лирики, и физики – две стороны одной медали. Но лирики мне всё-таки ближе, родней. Хотя… – Пальцы старика запутались в паутине сетки и он замолчал. – Ну-ка, подержи вот тут. Во, наконец-то распуталось…

– Лирики ближе, хотя… – напомнил Граф. – Что ты хотел сказать?

Слуга помедлил с ответом.

– Только это между нами. Хорошо?

Если поверить Старику-Черновику – вот какая дивная картина рисовалась. За несколько веков своей литературной каторги, путешествуя по всем уголкам необъятной земли, Оруженосец от литературы повидал немало всевозможных талантов и гениев – капризных и взыскательных, странных и загадочных, краснобаев и молчунов, склонных к общению и склонных к одиночеству. Он знал их причуды, пристрастия. Знал наклонности почерка и характера, что, в общем-то, одно и то же – графология давно уже перестала быть тайной для него, способного двумя руками одновременно переписывать целые курганы всякого добра. И смешно, и грустно ему теперь было вспомнить причуды, пристрастия писательской братии. Рассказывая, Старик-Черновик и сам чудил порой. Двумя карандашами – в двух руках – он рисовал портрет того или иного очередного героя, о котором хотел повествовать.

– Вот, например, Толстой. Похож? – Литературный каторжанин, покусывая кончик бороды, критически рассматривал свой рисунок. – Толстой для вдохновения любил послушать музыку, сидя в глубоком вольтеровском кресле. А порою даже босиком за плугом бегал. Да, да. Серьёзно. А ты как думал? Надо быть поближе к родной земле, если ты хочешь звёзды с неба хватать. Или вот, к примеру, Достоевский…

– Ну? А что ты замолчал?

– Да так. – Абра-Кадабрыч нахмурился. – У нынешних писателей от Достоевского одно только название на лбу – «Идиот».

Не сдержавшись, Граф Оман хохотнул.

– Нет, ну, а всё-таки? Что он? Как он? В смысле работы.

– Наш уважаемый Фёдор Михалыч… – Литературный каторжанин скупо улыбнулся, – в тишине своей творческой лаборатории постоянно творил многочисленные графические наброски портретов своих героев, баловался архитектурными набросками и даже каллиграфическими упражнениями. Вот и меня маленько научил…

На бумаге под руками старика появилась тень Достоевского, идущего по Петербургу, а на углу нарисовалась другая какая-то великая тень – стояла под фонарём у аптеки. Это была фигура Блока. Старик его любил, жалел, как сына. Горестно качая головой, литературный каторжанец начал рассказывать о том, как Блок зачастую находил вдохновение в бедных переулках Петроградской стороны, среди островов, ресторанчиков с убогой обстановкой и лакеями в засаленных, затрапезных фраках. Там поэту почему-то нравилось сидеть у широкого венецианского окна, выходившего на железнодорожную платформу. Там он любил потягивать красное дешевое вино. Пил до той поры, покуда серая, убогая действительность не начнёт переливаться и сверкать всеми цветами радуги. И вот тогда начиналось Блоковское таинство. «И медленно пройдя меж пьяными – всегда без спутников, одна – дыша духами и туманами, она садится у окна…»

Они помолчали. Граф Оман удручённо смотрел пустую кружку из-под чая.

– А если бы не пил, так не написал бы?

– Я скажу, но тока это между нами. – Старик наклонился к нему и прошептал. – Да ни хрена бы он не написал, если б не пил… Мне очень грустно это говорить, но и соврать не могу. Вот как оно выходит, Граф. Не пострадаешь – не узнаешь. Бывает очень страшная расплата за талант. Эти пьянки у Блока, скандалы Есенина, эта кошмарная эпилепсия у Достоевского… А Николай Васильевич, который Гоголь!.. Шизофрения! Звуковые и зрительные галлюцинации… А этот, как его?.. Фридрих Ницше. Знаешь, какой там диагноз? «Ядерная мозговая шизофрения». Граф! Тебе рассказать, так волосы не только встанут дыбом – повыпадывают…

Слушая диагнозы, привычки и пристрастия великих, Граф взволнованно прошёлся по избушке. Передёрнул плечами от холода – нутряного холода, который будто сердце инеем покрыл. Распахнув печную дверцу, полено машинально бросил в топку. Помолчал. А старик, воодушевляясь, дальше взялся малевать портреты великих, стал называть имена, которые Граф Оман знал только понаслышке. Поначалу Старик-Черновик рассказывал о своих, отечественных талантах, затем переключился на тех, кто за морями…

– Заморыши! – уточнил Абра-Кадабрыч, покусывая кончик бороды. – Хотя по виду не сказать. Все они, как правило, крепкие телом и духом. Кто тебя интересует, Граф?

– Не знаю. Ну, например… Оноре де Бальзак.

– Бальзак? О-о! Это как бальзам на душу. Как только произносят это имя – душа моя летит в Париж, в Париж… Ах, было время! Расскажу как-нибудь… Кстати, он ведь был простой Оноре. Никакой ни «де».

– А что такое – «де»?

– Принадлежность к дворянскому роду. Мелочь, как говорится, а до чего приятно. Да? Или «де»? – Абра-Кадабрыч хохотнул. – Так вот. Это самое «де» Бальзак стал использовать где-то в 1830 году, когда ему было уже за тридцать. А кто ему эту идею подкинул? А ну-ка, догадайся с трёх тысяч раз. Ха-ха. Вот так-то, милый Граф по имени Оман! Не цените вы старика! Ой, не цените! Ну, да ладно, я без обиды. Мы отвлеклись. – Старик-Черновик закончил набросок рисунка. – Похож? Вот он, Оноре де Бальзак, любил свои шедевры сочинять, стоя босиком на каменном полу.

– Ладно, хоть не на снегу! – Граф улыбнулся. – А этот, как его? Мы недавно читали… Шиллер…

Помолчав, Старик-Черновик оживился и начал двумя руками – словно фокусник – набрасывать на бумагу основные черты великого немца.

– Иоганн Кристоф Фридрих фон Шиллер! – сияя глазами, стал выкрикивать старик. – Буря и натиск романтизма в литературе! О-о-о! Нам и это знакомо не понаслышке! Шиллер тоже маленько чудил. Этот во время работы любил ноги в холодной воде подержать. Помню, я говорю ему: Шила – это я так его звал по-домашнему, промеж собой мы так… Шила, говорю, ты что придумал? Дурная голова ногам покою не даёт? Обиделся. А что ж ты хочешь. Чистокровный ариец. Профессор истории, да к тому же и военный врач, знал, зачем ноги в холодную воду суёт.

Поглядев друг на друга, они засмеялись.

Графу понравились такие весёлые экскурсы в литературу, да ещё и с картинками. И Граф стал называть все имена подряд – какие только знал. И старик увлечённо рассказывал. Были у него свои любимчики и нелюбимчики.

– Ибсен? Нет. Про этого не буду говорить. Этот – не пример для подражания. Ибсен был не прочь рюмку-другую хлобыстнуть для вдохновения. Ты смотри, не вздумай подражать. А то получится ибсениана… А ещё он во время работы рвал ненужные бумаги и газеты. Ну, это можно, это ничего. И я так делаю…

– Забавно, интересно, – нахваливал Граф, рассматривая рисунки. – А с кем ещё работать приходилось?

– Да мало ли… – Старик отбросил карандаши. – Всех не упомнишь. Да и не работал я со всеми. Это уж я так, для куража. Я ведь не слепой, я вижу: ты умный человек, и ты меня поймёшь. Как сказал когда-то Пруст: «Умный человек не боится показаться глупцом другому умному человеку». А на русский язык это, знаешь, как переводится? «Дурак дурака видит издалека!» – Старик расхохотался, сверкая зубом, похожим на золотое перо от самописи. – Но мы отвлеклись. Что касается Марселя Пруста, он во время работы любил понюхать крепкие духи.