Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 141)

В кузнице горела красно-золотистая свеча из металла, тоже откованная с помощью магии – несколько ночей подряд могла гореть. Зелёный Змий при свете этой волшебной свечки рассматривал тонюсенькие пёрышки, потом большие брал – величиною с гроздь.

– А зачем ты столько перьев наковал? Ты же вроде как того – покончил с писаниной? Или нет?

Кузнецарь помолчал, глядя в пустую чарку, будто в прорубь.

– Рембо, – заговорил он тяжёло и гулко, – Рембо перестал творить, выйдя из отроческого возраста. Лермонтову было 27, когда он погиб. А Есенин? А Пушкин?

– А Златоуст? – не без ехидства подсказал собутыльник.

– А что Златоуст? – Кузнецарь набуровил себе полную чарку. – Златоуст ещё не сказал последнее слово…

– Ох, ты! Интересно. И что же это будет? Если не секрет.

– Не проболтаешь? Нет? Это будет «Большой кулинарный словарь».

Зеленозмийцев чуть не выронил шкатулку. Расхохотавшись, Кузнецарь забрал коробку с перьями. Спрятал в укромное место.

– Зерра! Ты кроме этикеток что-нибудь читал? Только честно.

– Обижаешь, дядя! Я могу тебе про Вакха закатить двухчасовую лекцию. Про Бахуса могу, про бога Диониса с виноградной костью… кистью…

– Молодец. А «Горе от Дюма» кто написал?

– Ну, так Дюма и написал от горя. И школьник знает.

– Шутки шутками, – серьёзно сказал кузнец. – Именно Дюма перед смертью «Большой кулинарный словарь» стал писать. Он всю жизнь грозился накропать эту поваренную книгу, да всё некогда. Вот и мне всё было недосуг. А теперь, я думаю, пора.

– Помирать, что ли, собрался? Брось! Давай лучше в лавку сгоняем и сделаем опрокидонт!

И они, шатаясь, горланя песни, уходили ночными тропами в сторону «лавки» – большого металлического контейнера, спрятанного где-то в расселине скалы.

Над океаном стояла чистая огромная луна – разбитыми стекляшками сверкала на траве, на воде. Кругом чернели тени, как будто нарисованные углем – причудливые тени скал, деревьев. С пьяных глаз они попёрлись куда-то не туда. Кузнецарь икнул, при ярком свете полнолунья растерянно глядя на то место, где должен быть контейнер.

– Зерра! Ты не Сусанин? Нет? И я не Сусанин… – Кузнец матюгнулся. – А кто же нас тогда сюда завел?

Они расхохотались, крепко обнимая друг друга и похлопывая по плечам. Клятую лавку искали почти до утра. Протрезвели, продрогли. Молчаливыми стали, угрюмыми. Кузнецарь, как ни старался, не мог найти приметную скалу, в расщелине которой застрял контейнер, выброшенный волнами. Разводя руками, он вздыхал и, запрокинув голову, смотрел на небеса, точно по звездам хотел сориентироваться. Потом смотрел на горы, облитые луной, казавшиеся крепкими сахарными кручами. Какие-то ночные птицы заполошно взлетали из травы, из кустов, пугая горящими глазами, точно углями, вынутыми из горна. Зеленозмийцев, как слепой кутёнок, ходил и ходил по пятам кузнеца, надеясь на то, что вот-вот обнаружится лавка. Но вскоре он плюнул в сердцах и, опускаясь на камень, заявил, что дальше не пойдёт: в таких потёмках сам чёрт ногу сломит. И только на рассвете стало ясно, что все их поиски изначально были обречены. Ночью – при свете огромной и чистой луны – пришёл прилив, затопивший прибрежные отмели, скалы, кусты. Большая, мускулистая вода подняла контейнер, застрявший в скалах, и унесла, играючи, в ту сторону, откуда принесла – в открытый океан, сверкающий как будто разбитыми стекляшками, лунными бесчисленными бликами.

Это был последний его загул – больше такой слабины Кузнецарь не допускал. Времени – он это шкурой чуял – у него оставалось немного, жалко было тратить на пустяки.

С огромным удовольствием он занимался воспитанием детей, только иногда воспитывал весьма оригинально. Богатый жизненный опыт и знания мудреца – если говорить без ложной скромности – давно убедили его в том, что было время на Земле, когда народы могли общаться телепатически, без слов понимая друг друга. И только позднее – в процессе деградации человека, в процессе его бестолковой борьбы за блага цивилизации – люди утратили волшебный дар. Однако в детях – от года до четырёх – этот божественный дар сохраняется. И Старик-Черновик когда-то говорил ему, и профессор Психофилософский подтверждал – и многие другие учёные умы – все в один голос заявляли, что именно дети ещё способны говорить на языке богов.

И он решился на эксперимент, который спервоначала до того жену перепугал – аж заплакала, бедная, глядя на ребятишек, молча разговаривающих с папкой.

Кузнецарь улыбался.

– Ну, что это за слёзы? Что за горе ты себе придумала?

– А ты? – шептала Златоустка. – Сидите, в молчанку играете. Он подходил, обнимал, гладил пахучие волосы.

– А если мы станем орать? Что тогда? Тебе будет легче?

– Да ну вас… – Она пыталась отстраниться. – Ну, что это такое? Сидят, как эти… как воды набрали в рот.

– Мать! – Он опять улыбался. – Мы же не просто так сидим, мы беседуем. И ты подсаживайся. Глядишь, мы и тебя кое-чему научим.

– Мне и так хорошо.

– Вот то-то и оно! – сокрушался Кузнецарь. – Язык богов забыли, предков предали и сидим, довольные. Хорошо нам, красота.

Язык богов – деванагари – они изучали с утра, когда всё ещё свежо и в сердце, и в природе. Обычно после завтрака начинался небольшой и увлекательный урок. Отец, уже успевший смотаться на рыбалку, привозил с собою каких-нибудь морских обитателей и молча спрашивал – что это, мол, такое? На земляном полу просторной хижины появлялся голубовато-бледный шар, с одной стороны выпуклый, а с другой – поросший длинными жёсткими корешками. Девочка странные эти уроки нехотя усваивала. Не разжимая рта и морщась, она отвечала: «Это медуза!». Отец, опять же, молча, говорил: «Ясно дело, это не курица. А как звать медузу?»

Парнишка был смышлёный, бойкий. Не раскрывая рта, он твёрдо ответил отцу:

«Это морская оса. Ядовитая».

Отец обнимал его, гладил умную головушку, пахнущую солнцем и солёным морем.

«Далеко пойдёшь! И высоко взлетишь!»

Немая эта сцена – ненатуральная, непривычная – порождала в душе Златоустки испуг и невольный протест. Ей было неприятно видеть напряжённые глаза детей, будто бы сидящих на горшках. Ей было даже маленько брезгливо смотреть на мужа, который тоже глаза выпучивал, словно страдал базедовой болезнью. Но самая большая неприятность и досада – как ни странно – заключались в том, что отец и дети прекрасно понимали друг друга. В эти минуты золотаюшка себя ощущала какой-то ущербной, ненужной в этом доме, в этой семье. Между ними появлялась отчуждённость. Женщина подспудно раздражалась, начиная то краснеть, то потеть. И вдруг ладонь её – настойчиво и требовательно – стучала по столу.

– Ну, хватит! Сколько можно издеваться? Вы по-человечески можете сказать? Мне ведь тоже интересно. Я вам не чурка с глазами.

Кузнецарь, довольный уроком телепатии, переставал «издеваться».

– Эта морская оса, – говорил он уже детям и жене. – Запомните, как выглядит. Морская оса – самая ядовитая медуза в мировом океане. – Отец приподнимал морскую осу за длинные и тонкие волосья. – У этой чертовки яд настолько сильный, что даже взрослый человек через несколько минут может умереть. Так что, дети, вы одни не вздумайте ходить купаться.

– Мы не будем купаться, – обещали дети, – мы только посмотрим на корабиль.

– Никаких кораблей. Никто нас тут не должен видеть. Я вам уже говорил.

– А почему? – тихо удивлялся мальчик. – Я корабиль хочу посмотреть.

Какое-то время отец отчуждённо молчал. На столе, в плетёной корзинке, краснели и желтели яблоки. (Кузнецарь с большим трудом вырастил тут яблоню, усердно поливая, удобряя). Он молча взял два яблока – красное и жёлтое – покрутил их, покрутил и спрятал: в каждом кулаке по яблоку.

– А ну, – хитровато спросил, – где красное, где жёлтое?

Дети стали гадать. Он послушал, послушал – показал две пустые ладони.

– Ой! – ребятишки стали смотреть на потолок, под стол. – А где они, папка?

– Вот так, как эти яблоки, – наказывал отец, – так и нас никто тут не должен видеть. До поры, до времени. А уж потом, когда вы подрастёте…

– А кто нас ищет? – заинтересовался мальчик. – Если мы играем в прятки, значит, нас должен кто-то искать.

– Логично. – Кузнецарь потрепал парнишку по вихрам. – Мы этот разговор потом продолжим, да?

– Ты только обещаешь! – с обидой в голосе ответил сынишка. Уже находясь у двери, Кузнецарь обернулся. Брови, подгорелые на кузнице, вскинул от удивления.

– Я что-то обещал вам и не выполнил?

– Да! – Сынишка смело посмотрел ему в глаза. – Кто говорил нам про какой-то поезд, который невидимка, с крыльями который…

– Ах, вот оно что! Да, говорил, было дело. Говорил, что скоро поплывём смотреть. – Кузнецарь ладонью шлёпнул себя по лбу. – Забыл, тетеря! Ну, так давайте решать на семейном совете. Вон мамка – за ней будет самое главное слово.

– Можно подумать! – Золотаюшка усмехнулась. – Как сами порешите, так и будет. Но одних я вас не отпущу.

– А если не отпустишь – мы улетим! – неожиданно проговорился мальчик и тут же понял, как нехорошо он поступил, выдал строжайший секрет.

Глаза у Златоустки округлились. Давненько уже догадывалась, только не верила, что Кузнецарь дойдёт до этого – начнёт детей, как журавлей, в небеса забрасывать.

Глава восьмая. Полёт-фантазия

Всё началось так безобидно, так мило. Отец, без ума, без памяти влюблённый в своё чадушко, время от времени подбрасывал мальчишку в воздух – так нередко делают отцы, играя со своими спиногрызами. Посмеиваясь, он подбрасывал чадушку над головой – и ловил. Подбрасывал – и ловил. И они вдвоём при этом веселились от души – и отец хохотал, и мальчишка. И вдруг отцу однажды стало не до смеха. Кузнецарь стал обращать внимание на то, что мальчик – на секунду, на две и на три – задерживается в воздухе. Это могло показаться, но нет. С каждым днём, с каждым разом такие задержки не только повторялись – удлинялись по времени. А потом возникла закономерность: чем выше он подбрасывал мальчика, тем дольше тот задерживался в воздухе, разводя руками, словно крыльями – сынишка свободно парил над землёю. Летел! И лицо его при этом было счастливым, в то время как папаша был с каменным лицом, испуганным.