Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 135)

– Ну, я же говорю, – взволнованно продолжал Ацтека. – Маленько отклонились от маршрута и зацепили за угол…

– За какой такой угол?

– За угол Бермудского треугольника, чтоб ему… Присматриваясь к этому высокорослому плачущему папуасу, капитан вдруг заметил в глазах у него перепляс каких-то сырых чертенят.

«Да это что такое? – В голове под флотскою фуражкой что-то зазвенело то ли от рома, то ли от жары. – Почему он говорит о паровозе? Не о пароходе, а вот именно о паровозе, который я воочию видел в бинокль. И при чём тут Бермудский треугольник? До него триста миль, если не четыреста…»

Бранческо нахмурился. Великодушный настрой спасителя и благодетеля стал его покидать. Мелькнула даже мысль – вернуться в шлюпку, не тратить время на этих бородатых босяков. Однако любопытство – вот черта, которая что угодно может перечеркнуть.

Капитан поднялся на травянистый берег, звенящий всякими козявками, букашками, остро пахнущий травами, цветами и дикими фруктами, из которых как будто сварили варенье или компот: железная громада поезда – он был невидимкой в те минуты – раздавила, размяла и разжулькала половину зелёного цветущего острова. А другая половина – там, где поезд начал приземление – разодрана была, распахана с такою чудовищной силой, что открылись даже белые столбы изломанных костей каких-то мастодонтов или чёрт их знает, кто тут лежал веками, истлевая в этой тёмно-бурой глубине, густо пересыпанной разноцветными ракушками, морскими звёздами и окаменелыми черепахами, похожими на конское копыто.

«А это что? – изумился капитан, среди жаркого полдня ощущая холодок на спине. – Кто здесь приземлялся? Это чёрт знает, что. Надо отсюда поскорее уходить…»

Но уходить было поздно. Из-за кустов и деревьев показался народ. (Хотя на самом деле они выходили из вагонов поезда-невидимки). Необъятная баба какая-то, жутко раскосмаченная, с порванным подолом, открывающим цветные трусы, вдруг забилась в ногах капитана, заголосила в истерике, умоляя спасти, увезти. Жемчужное ожерелье с золотым фермуаром болталось на шее бабы – позвякивало кастаньетами, касаясь модных туфлей капитана. Грязными руками баба сорвала ожерелье – протянула две жемчужные горсти, опять умоляя о чём-то. Жемчужины падали, как затвердевшие слёзы, щёлкали на камнях, раскатывались по траве…

Не понимая чужую речь, только догадываясь, что ему говорят, Бранческо Теккинора брезгливо отодвинулся от бабы. А душа его при этом – морская душа, опалённая ромом – взлетела чайкой над океаном, закружила гордым альбатросом. Капитан в эти секунды был доволен тем, что застопорил машины и приказал обрушить в воду якоря, хотя всё это может боком выйти – выбьются из графика. Но что такое график, чёрт возьми? Человек дороже расписания.

Надвигая флотскую фуражку на глаза, Бранческо вернулся в шлюпку и приказал матросам погрузить трёх-четырёх бабенок – он потыкал пальцем, выбирая тех, кто помоложе и посмазливей. А всем другим, толпящимся на берегу, капитан посоветовал не беспокоиться: всех остальных шлюпки будут на лайнер таскать до последнего – Теккинора слов на ветер не бросает.

Молодой адвокат, защищающий капитана, боялся сбиться с хорошо отрепетированной речи – поминутно заглядывал в свои конспекты и продолжал настаивать на полной невиновности подзащитного, который находился якобы под сильным воздействием гипноза.

Капитан, распорядившийся в первую очередь погрузить на шлюпку двух-трёх бабенок помоложе и посмазливей, откровенно говоря, не думал делать ни вторую ходку, ни тем более третью. Он подумал, что надо поскорее уходить от этих сумасшедших людей, приехавших сюда, по их же собственным словам, на каком-то поезде. (На суде капитан уже не говорил, что видел поезд в бинокль, иначе его самого могли бы считать сумасшедшим).

Сделав ручкой людям, остающимся на диком острове, капитан уже, было, направился к шлюпке. И тут перед ним появился тот человек, которого позднее на суде будут звать Златоустом, виноватым во всей этой истории.

Одетый в форму железнодорожника, хитромудрый этот Златоуст сделал как-то так, что капитан – в добровольно-принудительном порядке – остался заложником на острове на то время, покуда шлюпки не перевезут всех людей, оказавшихся на диком острове. И при этом вышеупомянутый хитрюга Златоуст, ни дна ему, ни покрышки, не проявил никакого насилия над капитаном. На чистом английском Златоуст пригласил капитана в тенёк на пенёк и начал ему что-то рассказывать, сияя золотыми устами. И капитан заслушался, не вдруг сообразив, что ему рассказывают уже не по-английски. И опять же капитан ничуть не изумился тому обстоятельству, что он прекрасно понимает великий и могучий русский язык, хотя он, признаться, в этом языке – ни в зуб ногой. Это было общение, похожее на сладкий сон, где у тебя всё получается, кроме одного – проснуться и уйти.

И настолько этот Златоуст заворожил капитана, настолько охмурил-обворожил своими чарами – это просто ужас, господа присяжные и судьи. Воля капитана была сломлена. И если бы только хитроумный этот Златоуст попросил капитана остаться на диком острове – Бранческо, ничтоже сумнясь, отдал бы команду сниматься с якоря и уходить без него. Бранческо Теккинора в те минуты находился в какой-то нирване, в прострации. А потом вдруг заболела голова, жутко заболела. И потому капитан плохо помнит минуты возвращения на борт.

Смутно вспоминается красное пятно заката – надкушенным яблоком солнце лежало на лазурном блюде океана, истекало соком где-то в немыслимых розовых далях. Помнятся обрывки из тех картинок, на которых были шлюпки, уже поднятые на борт и закреплённые по-походному. Запомнились тяжёлые бомбы якорей, несколько часов назад взорвавшие зеркальную поверхность и разворотившие тучи ила на дне – эти бомбы на якорных цепях со скрипом потянулись к «бомболюкам». Потом заработало мощное сердце машины, получив приток горючей крови. Встряхнулись, набирая обороты, закипели винты за кормой. Вода буграми встала вдоль бортов и пошла вприсядку плясать и притопывать, хрипловато булькая, точно похохатывая. Над океаном стала сгущаться дегтярная темень – вспыхнули яркие южные звёзды. Но этого капитан океанского лайнера уже не видел, господа присяжные и судьи. Капитан, потеряв сознание, до обеда проспал в своей каюте. Поднялся разбитым, нетрудоспособным. И неизвестно, как бы он поправил своё здоровье, повреждённое чужою волей, если бы ему на помощь не пришёл самый небольшой, самый невинный стаканчик испытанного огнеподобного рому.

Глава седьмая. Страницы из жизни счастливых

Сколько времени прошло – никто не знал, часов они, счастливые, не наблюдали, дней недели не знали, летоисисления не ведали. Может, годы прошли, может, десятилетия миновали с тех пор, как они глазами проводили океанский лайнер. Проводы эти почему-то хорошо запомнились. Огромный океанский лайнер, словно белое облако, удаляясь в предвечернюю дымку, хрипло рявкнул на прощанье – эхо раскатилось и погибло в безбрежных просторах, и стало тихо так, как в первый день творения. И люди, оставшиеся на диком острове, многозначительно переглянулись.

– Что ты сделал с этим капитаном? – удивлённо спросил человек из племени ацтеков. – Они обычно с гонором, с крендебобелем, а этот шёлковый.

– Ничего особенного, – скромненько ответил машинист, – по душам поговорил, сказку рассказал да расспросил о жене, о дочери.

– А ты откуда так английский знаешь? И откуда ты знаешь генерала Надмирского?

– Сдаётся мне, – не сразу ответил машинист, – у нас теперь будет много времени для разговоров. А пока нужно подумать о ночлеге.

Островитян, оставшихся посреди океана, было четверо: машинист; профессор Психофилософский; человек из племен ацтеков и девушка, удивительно красивая, очаровательная, которая в эти минуты могла бы спокойно плыть на богатом океанском лайнере, но выбрала судьбу совсем другую.

Она даже имя выбрала себе другое.

Машинист – когда пришло время знакомиться – несколько фривольно обратился к ней:

– Тебя как звать, мадам?

И она ответила, потупив очи:

– Золотаюшка я. Златоустка.

Изумлённый машинист рот забыл закрыть.

– Не понял, – пробормотал он, ощущая, как подскочило давление. – Злато…золотаюшка? Откуда?

– Оттуда, – прошептала она, глядя вдаль. – Вы, наверно, забыли заимку в далёкой тайге. И совсем забыли бедную девушку, то есть, меня, Златоустку…

Он подумал, что сходит с ума – голова закружилась. Он зачерпнул рукою воду под берегом – во рту пересохло. И не сразу понял, что пьёт солёную…

Обескураженный, рассекреченный Златоуст пошёл куда-то, словно камнем стукнутый по темечку – голова гудела. Он ровным счётом ничего не понимал, кроме того, что влюбился в эту девушку, которая, конечно, была не Златоустка, но была божественно прекрасна. «Златоустка? Надо же! Откуда она знает всю подноготную моей любви, моих пристрастий и привязанностей?» – удивлённо думал рассекреченный Златоуст, забывая, что он писал романы, в которых излагал факты своей биографии, хотя и прикрытые именами героев. Но разбираться в этом было некогда – наступала темнота. Нужно срочно разводить костёр, а сделать это сложно после недавнего тропического ливня.

В поисках чего-нибудь горючего, Златоуст наткнулся на прицепной вагон, под потолок набитый книгами. И тут ему стало тошнёхонько, когда обнаружил на пачках фирменные знаки синевато-багрового цвета…