Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 118)
Явление это было настолько ярким и неожиданным, что старый слуга испугался, как бы что не случилось с хозяином, – так сильно, так бурно отреагировал, когда увидел девушку, медленно идущую под окнами в саду. Девушка была как видение – в белой шелковой накидке, в золотистой короне, сияющей лучами полуденного солнца. Видение было коротким – бесследно растворилось за деревьями.
– Старик! Ты видел? Кто это? Что это было? – Губы Мистимира, сухие от волнения, потихоньку раззолотились так, как будто из глубины многострадальной души стал проступать Златоуст. – Я звал её… Давно… Я знал, что отыщу…
– И я не сомневался, – ответил слуга.
Мистимир на кровати лежал, хворал после попойки.
– Ну, так что же ты стоишь столбом? Иди скорее в сад и позови!
Слуга послушно скрылся где-то за весенними деревьями. Через минуту-другую вернулся, доложил:
– Златоустка просила передать, что придёт, если ты, Златоуст, перестанешь эту гадость глотать! – Старый слуга наклонился, подбирая пустые бутылки, разбросанные по комнате.
– Она так сказала? Именно так? Да ради неё… – Он перекрестился. – Видит бог, только ради неё!
С тех пор он больше не пил ни капли. Выздоравливал трудно, мучительно. Реальность и вымысел в его голове то и дело менялись местами или вообще переплетались так, что не отделить зёрна от плевел. И даже картины в его кабинете стали странным образом меняться. Вчера ещё он видел «Маху обнаженную», а сегодня перед ним была «Маха одетая».
– Старик! А кто её одел?
– Я. Сгонял в магазин, прикупил, что получше.
Мистимир поднялся, пошатываясь, подошёл к картине. Пальцем потрогал мазок на холсте.
– Работа, конечно, хорошая. Только зачем же портить полотно? Тоже мне – Гойя нашёлся.
– Это уже не Гойя, – вздохнул Абра-Кадабрыч. – Это – горе. Горе на твою победную головушку. Ты все мозги уже пропил, однако. Разве это подделка? У Франсиско Гойи «Маха обнажённая» составляет пару с картиной «Маха одетая». Теперь это, наверно, знает даже школьник. А ты…
Схватившись за голову, Мистимир застонал, а через несколько секунд по кабинету раскатился хохот.
– Во это дал я маху, глядючи на «Маху!» Старик покачал головой.
– Дал, так дал! Не унесёшь… – Слуга посмотрел на тарелку, заваленную плодами райского лотоса. – Ты скоро с этим лотосом забудешь всё на свете, а не только «Маху одетую».
Подойдя к столу, Мистимир взял тарелку – вывалил в корзину для бумаг. Чернокожее лицо старика просветлело. И впервые за несколько дней он широко улыбнулся, сверкая острым зубом, похожим на перо от самописки. И вдруг сказал, глядя на сугробы свежих рукописей:
– Что-то стало холодать. Не пора ли нам поддать?
В глазах Мистимира мелькнуло недоумение, которое тут же сменилось огоньками озорства и азарта.
– А давай поддадим!
И они – в четыре проворных руки – стали бросать в камин бумажные кипы. И заплясал, загорцевал яркий очистительный огонь; подпрыгивал, пощёлкивал, точно колотил каблуками с золотыми подковками. Чёрный раструб камина – квадратный, широкогорлый – не успевал глотать густые клубы дыма. И Старик-Черновик, прослезившись от едкого белесоватого чада, пошёл, раздёрнул шторы и открыл окно, за которым нежно голубело небо и неподалёку за деревьями начиналась красноголосица колоколов – к заутреней службе звонарь созывал, задорно и сочно раскатывалось эхо по чистому свежему воздуху.
День за днём он начал поправляться, щеками розоветь; глаза блестели светом воскресавшей радости, когда он видел это чудо – Златоустку. Всё чаще и чаще она приходила, сидела в изголовье, песни пела, раздольные русские песни, в которых много неба, ветра в поле, широкого шума пшеницы и перелётных гусей-лебедей. Златоустка пела так, что он страдал и плакал, потрясённый глубиной и мудростью её простонародного голоса. Откуда эта глубина, откуда эта мудрость у неё, совсем недавно пережившей свою двадцатую или, быть может, двадцать первую весну? Откуда вообще приходят в мир такие изумительные души – кроткие, чистые, цельные, способные и чувствовать и жить по большому счету? Такое ощущение, что Бог посылает в мир людей такие души только лишь затем, чтобы люди не забыли своё предназначение, свою изначальную сущность – быть выше суеты, стремиться к вечному, не предавать свою мечту, свою любовь. А он всё это предал – не за понюх табаку. Он поддался дьявольским соблазнам, напрочь забывая своё предназначение, свою родню и Родину свою. Соблазн велик, но велика и мука за каждую нарушенную клятву, за каждый предательский шаг против совести, против самого себя и против народа, подарившего тебе недюжинный талант.
Об этом и многом другом напевала чудная царевна Златоустка, кротко сидя в изголовье. Она взялась как будто тихо, бережно душу человека пересказывать – многострадальную измученную душу, изломанную страшной эпохой перемен, исстрадавшуюся, избитую кремнистыми дорогами, посечённую градом, дождём, до полусмерти заледенелую в снегах бесконечной бездомности, дошедшую до такого края, за которым гиена огненная. Эти песни его потрясли, подломили гордыню; становясь на колени перед певчею птицей с милым человеческим лицом, словно эта была птица Сирин, он так рыдал, как только зверь, наверное, способен был рыдать, – словно бы нутро кусками вырывая из себя. Рыдал, кусая себе руки, царапая щёки и грудь. В беспамятстве, в неистовстве, доходящем до грани безумия, он целовал ей ноги и просил прощения за что-то… А ещё просил он рубаху русскую принести. А лучше того – золотаюшка своими руками пускай пошьёт рубаху; он хотел бы жизнь начать с нового чистого-пречистого листа.
Золотаюшка так и сделала. И началось волшебство превращения, которое поначалу испугало девушку. Широко раскрытыми глазами она смотрела на седого, теперь уже благообразно ухоженного писателя, прославленного Короля Мистимира, губы которого всё чаще и всё ярче золотились – в глубине его таинственной души начинал воскресать Златоуст.
Наблюдая за этим превращением-перерождением, старый сводник не мог нарадоваться.
Поначалу он терзался угрызениями совести по поводу того, что Златоустка – не настоящая. А потом вспомнил Петрарку и Лауру, Данте и Беатриче. Ни у того, ни у другого не было – ни Лауры, ни Беатриче, бессонными ночами думал старик. Всё это вымысел, игра теней, игра огня воспалённого воображения. По крайней мере, фактов, говорящих об этом, – немало. У многих серьёзных людей есть уверенность в том, что вопрос по поводу реальности Лауры – никогда не будет разрешён. Да, Петрарка о ней самозабвенно писал – тут не поспоришь. Но почему-то Лаура ни разу не упоминается в его письмах, за исключением двух, где он, обращаясь к потомкам, говорит о своей несказанной любви, и в письме, где он пытается опровергнуть обвинения в том, что Лаура – не настоящая. Но что бы там ни говорил сам Петрарка – даже близкие друзья сомневались в реальности Лауры, а это, согласитесь, о многом говорит, поскольку от друзей нам не укрыться. Можно даже представить, что Лаура в принципе жила-была где-нибудь рядом с ним на этой грешной Земле, но тогда возникают вопросы: говорил Петрарка с нею хоть разок? И знала ли она о потрясающих чувствах поэта? И точно так же дело обстоит по поводу прекрасной Беатриче. Безумная любовь Дуранте, который нам известен как Данте, – игра теней, игра огня воспалённого воображения. А царевна Златоустка – вот она, можно потрогать, послушать. Так что всё нормально, не стоит казниться. Радоваться надо тому, что происходит с помощью любви, этой колдовской великой силы.
Старик-Черновик взял несколько страниц, лежащих на рабочем столе, прочитал и воскликнул:
– Ай да сукин сын, хоть и не Пушкин! Он скоро меня без работы оставит. Глянь-ка, что пишет, как песню поёт:
А вслед за этим шли рассуждения о русской женщине.
Русская женщина испокон веков была довольно кроткой, а теперь это золото в женском характере сверкает всё реже и реже. Теперь – эмансипация. Баба с папиросой, баба с рюмкой вина или водки – в порядке вещей. Здесь, конечно, сказались и революция, и война, и всякие другие лихолетья. Вся история нашей страны – как страшным плугом прошлась по целине целомудренных когда-то, кротких женских сердец. А там, где побывал железный плуг и широко, безжалостно разворошил целинные и залежные земли, полные чудных цветов – мы уже знаем такие примеры – там очень скоро начинает торжествовать такая буйная дурнина, которую уже ничем не вытравить. Примерно то же самое произошло и продолжает происходить с нашими дивными женщинами. И мужики тут постарались, чего греха таить. Мужики в этом деле сыграли далеко не последнюю роль. И эта роль, как правило – роль алкоголика, роль очередного непризнанного гения и просто человека беспринципного, живущего по скабрезной поговорке: наше дело не рожать – дунул, плюнул и бежать. Понятия морали, стыда и совести стали зарастать чертополохом. Изменилась не только распаханная земля – воздух самой эпохи изменился. И в результате – многие женщины заметно огрубели, омужичились. И говорить о кротости нынче не приходится, потому что даже само это слово и это понятие – нечто ископаемое, то, что с трудом можно выкопать из пыльных словарей, изданных в веке прошлом или позапрошлом.