Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 106)
– От жокея надо срочно избавиться, – стал он вслух размышлять. – Ветрогона приберём к рукам. Этот чертяка и в самом деле может выиграть «Английскую Тройную Корону». А? Как думаешь, Дирик? Возьмём да выставим на Дерби! Там сколько миллионов фунтов стерлингов? А ну, пошли, где этот Ветер…
– Пойти-то можно. – Дирик шмыгнул носом. – Только Ветрогон, я слышал, никого к себе не подпускает, кроме хозяина.
– Ничего. Поломаем гордыню.
На конюшне остро пахло конскою мочой, навозом.
Цыган Царило с утра ушёл куда-то, словно почуял неладное. А волшебный Ветрогон был под замками – две полупудовых гири на дверях.
– Цыган всё время держит конягу под запорами, – сказал хромой, слегка поддатый конюх. – Боится, чтобы не сглазили, не отравили.
– Лом бери, тащи топор! – раздувая ноздри, приказал директор. – Сбивай замки!
Старому конюху изрядно пришлось повоевать с непокорным железом – запоры оказались крепкие, на совесть кованые здешним кузнецом. И наконец-то – потный, раскрасневшийся от усердия – поддатый конюх своротил последнюю задвижку.
Открыли двери. От расстройства плюнули и матюгнулись.
Деревянное, любовно ухоженное стойло было пустым. Один только солнечный свет – шафрановым тонким лучом – торчал наискосок.
– Ищи ветра в поле, – пробормотал старый конюх, задумчиво глядя в небольшое, синим небом застеклённое оконце.
Осматривая стойло, Тотализатор присел на корточки, заинтересовавшись каким-то порошком, искрящимся на полу – звёздная пыль серебрилась.
– А это что за хренотень? Поддатый конюх пожал плечами.
– Перхоть.
– Сам ты перхоть! Видишь, как переливается?
– Ну, тогда уж я не знаю.
– А не знаешь, так молчи. Развели тут бардак. Лошади у них от перхоти страдают! – с трудом поднявшись на ногах инвалида, господин Тотализатор на свежий воздух пошкандыбал.
Они остановились около судейской вышки, покурили.
– Что-то Царило почуял, видать. – Директор посмотрел по сторонам. – Вовремя смылся. Или кто-нибудь предупредил.
Глаза-шурупы стали ввинчиваться в глаза директора.
– Кто, интересно, этого цыгана на нас навёл?
Директор сделал небольшую паузу, прежде чем твёрдо ответить:
– Я думаю, что это Белокурый Жох. Я случайно видел, как цыган Царило с ним делился выигрышем после победы.
Позвонив, кому надо, Тотализатор сказал: необходимо в срочном порядке прибраться на конюшне Белокурого Жоха. Прибраться так, чтобы следов не оставлять.
И вскоре после этого к воротам ипподрома подкатила чёрная приземистая иномарка – узкоглазая, с широкой мордой. Из машины вышли три амбала – три мускулистых, косолапых горы. Мельком посмотрев по сторонам, эти горы пошли куда-то к Магомету.
Старший амбал плечом толкнул железные ворота – полотно со скрипом поддалось. Молчаливая, мрачная троица пружинисто прошла по опилкам – в жокейскую пристройку. Там было пусто, только один какой-то парень задержался, примеряя новую экипировку жокея: бриджи, водолазку и леггинсы, спортивные очки, скаковые перчатки и сапоги для верховой езды.
Останавливаясь около парня, старший амбал басовито поинтересовался:
– А где нам найти Белокурого Жоха? Не знаешь?
– А вам зачем? – с улыбкой спросил парень, играя жокейским хлыстом.
– Цыган Царило кое-что попросил передать.
Парень снял жокейскую кожаную шапочку и стянул спортивные очки – глаза были весёлые, искрящиеся.
– Ну, я, допустим, Белокурый Жох. А что цыган мне просил передать?
Амбал, стоящий сбоку, чем-то железным треснул по затылку жокея. Жох – поджарый, лёгкий – колесом покатился по полу, присыпанному опилками. Три амбала нависли над ним, долго и нещадно молотили. Новенькие бриджи, водолазка и леггинсы жокея – всё стало красным. Даже белые кудри были забрызганы конопушками крови.
– За что? – прохрипел он, когда амбалы сделали минутный перекур.
– А ты не знаешь? Сука! Жри! Тебя Тотализатор угощает!
Рот белокурого Жоха забили опилками, подождали, когда задохнётся и, подхватив под микитки, потащили – вроде как пьяного. Погрузили в иномарку и увезли на городскую свалку, где возвышаются курганы мусора, где бродят голодные полчища крыс и бездомных собак, где упокоился уже не один бедолага из тех, кто посмел идти супротив суровой и могучей воли Тотализатора. И такая же участь была уготована кузнецу Горниле Зазвоновичу, имя которого жокей произнёс перед смертью.
Спасаясь от погони, он запрыгнул в первый попавшийся поезд и поехал, куда глаза глядели; на пути было много вокзалов, пристаней, но нигде он не мог оставаться подолгу. Каждый день кругом него ходили, как серые тени, какие-то оборванные, замурзанные забулдыги, новые друзья. Вместе хлебали мутную какую-то бормотуху или самый чистый, огненный спирт, украденный из железнодорожной цистерны, стоящей в тупике.
– Амрита! – оскаливаясь, говорил Горнила Зазвонович. – Бессмертие нам обеспечено!
– Какая Рита? – недоумевали. – Чо тебе не нравится?
– Всё хорошо, одно лишь плохо, друг мой, – бормотал он. – Друг мой, друг мой, я очень и очень болен! Сам не знаю, откуда взялась эта боль? То ли ветер шумит над пустым и безлюдным полем? То ль, как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь…
В такие минуты на него смотрели с недоумением, с уважением и даже с опаской. Многие знали уже: убогий этот странник силой свирепого взгляда мог по столу передвигать стаканы, бутылки, игральные карты.
– Покажи, – просили.
– Приходите в цирк, – сердито сопел он. – Голодранцы. Дети подземелья.
Среди голодранцев и великовозрастных детей попадались даже такие, кто недавно составлял славу и гордость отечественной науки, философской мысли и просвещения. Вся эта «гордость и слава» летом ночевала в кустах, в лопухах, а зимой в теплотрассах. Документов у голодранцев не было, и всякая встреча с милицией грозила неприятностями. И только Горнила Зазвонович спокойно смотрел в глаза представителей власти. Дети подземелья обалдевали от фокусов, какие он вытворял: подсунет, бывало, этикетку от вина или водки – вот, мол, паспорт вам, и вот билет. Милиционер по слогам прочитает – Горнила Зазвонович Кузнецарь! – вернёт документы и честь отдаст на прощание.
– С такими ксивами чего не жить, – завидовали дети подземелья. – Знай, катайся по белу свету…
– Вот и я так думаю, – однажды сказал Кузнецарь. – Поеду, окопаюсь где-нибудь в провинции. На землю сяду.
– Лишь бы не в тюрягу, – зубоскалили. – И что ты будешь делать на той земле?
– Буду сады разводить. Выращивать яблоки. Голодранцы трепали его по седым и грязным волосам.
– С такой головой только вшей разводить. А на хрена тебе яблоки? Закусь?
– Я хочу светлые, добрые мысли писать на яблоках. Буду потом посылки рассылать в детские дома, в больницы…
Дети подземелья смотрели на него с сочувствием и состраданием: видно, крыша совсем прохудилась у человека.
Уходя от детей подземелья, он сказал на прощанье:
– Пойду, подзаработаю маленько, а то неловко и даже стыдно одинокому литературному волку выступать в роли зайца.
– Чо болтает – сам не знает, – говорили дети подземелья, глядя в спину товарища. – Хороший мужик, только чокнутый.
День был прохладный, ветряный, когда он разгружал вагоны в тупике. Вкалывал, потея, отдыхал, садясь на прохладную рельсу. В тупике росла полынь, испачканная мазутом. Стебли полыни были унизаны росинками лилово-дегтярного цвета. Рыжий битый камень влажновато поблескивал вдоль железнодорожного полотна. Крупа какая-то рассыпана. Воробьи слетелись на дармовщинку, верещали, толкали друг дружку, топорщили крылья и дрались – только пух летел. Взъерошенные, в пыли и в мазуте изгвазданные воробьи – пока молчали – издалека похожи были на соловьёв, и потому Кузнецарь смотрел на них с грустью и жалостью. Ему казалось, у воробьёв такая же судьбина, как у него: были соловьями-златоустами, а превратились, чёрт знает в кого.
Управившись с одним вагоном, грузчик собрался приступить к другому и вдруг увидел перед собой какого-то сытого хмыря. Физиономия эта показалась знакомой, только плохо было видно: перед глазами грузчика плавали красные круги.
– Здорово! – Хмырь самодовольно улыбался. – Не узнаёшь? – Он глазами показал куда-то за вагоны. – Пошли, в машине потолкуем.
– А в чём дело? Говори.
– Пошли. Ты что? Боишься?
Катая желваки по скулам, грузчик поднял железный рыжеватый прут, оказавшийся под ногами. Легко согнул в дугу – ржавчина посыпалась на сгибах.
– Держи на память. Разогнешь, поговорим. Хмырь ничуть не удивился.
– Ты же потомственный кузнец, так чего же не гнуть?
Горнила Зазвонович насторожился; его родословную знали не многие. Он прищурился, разглядывая сытого хмыря, у которого будто бы имелось два лица. Одна половинка от папы, вторая от мамы. Это был давний знакомый Яшка Обсахарела, чуть ли не в детском саду получивший прозвище Двуликий Янус.
– Яшка? Век не узнал бы! Вот забурел, так забурел! – Горнила Зазвонович сплюнул под ноги. – Сала теперь на тебе, как на хорошем борове.
Толстокожий боров не обиделся, но всё-таки предупредил полушутя: