Николай Гайдук – Волхитка (страница 93)

– Целуется?.. Ну, люди! Зальют шары и лезут!

Отодвигая аппетитные вареники и проглатывая слюну, хозяин встал из-за стола, белую шляпу надел и с нехорошим предчувствием направился во двор.

Снег сильно скрипел на морозе. В черно-синем небе над деревней калилась крупная звёздная россыпь.

За сараем, где Стреляный обустроил временное стойло, слышался чей-то приглушённый радостный голос. Кони фыркали и переступали, топоча подковами по деревянному настилу.

Раздолинский мужичок, увидев Стреляного, бухнулся на колени и слёзным голосом запричитал:

– Мил-человек! Христом богом молю! Сжалься! Отдай мне тройку! Знаю: твоя она теперь! Пропала бы в тайге!.. Но сжалься, не казни! Хозяйка меня съест!

Сердце упало у Евдоки; он ругнулся про себя. Постоял, печальными глазами глядя на коней, которые – как думал он все эти дни – будто бы с неба к нему прилетели. А на самом-то деле – всё куда как проще.

– Подымайся, пойдём, – не скрывая огорчения, сказал Евдока. – Там вареники стынут.

В избе познакомились. Разговорились, ужиная. Правда, ужинал один Евдока, а Федот Федотыч даже вареника не мог проглотить – некогда было: всё уговаривал отдать коней.

Стреляный долго ничего не говорил. Мрачнел.

– Коней, конечно, я тебе верну, хотя и жалко, – признался он, в конце концов. – Только и ты, Федот Федотыч, должен уступить.

– А что я должен? Я готов!

Евдока помолчал, смущённо царапая темя.

– Понимаешь ли, у нас в роду широкая душа: от плеча до плеча – как от Юга до Севера! В общем… Кха-кха… – Он ударил кулаком по столешнице. – Подарил бы ты мне эту волшебную шляпу!

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

– Только и делов? Согласный! – воскликнул повеселевший гость и, вилкой проколов вареник, стал жевать. – Бери, мил-человек! Носи на здоровье!

И опять Евдока темя поцарапал.

– Федотыч, но это не всё. Я ж говорю: у нас широкая душа… Так что время от времени – когда душа попросит! – я или ты, или вместе… будем катать мою белую шляпу на тройке лихих рысаков!

Мужичок изумленно икнул и вареником едва не подавился.

Но возразить не посмел.

– Только и делов? – опять сказал он, правда, уже с наигранным весельем. – Ну, если надо, значит, покатаем. Об чём разговор?

На том и порешили, расставаясь. Ночевать Федот Федотыч не захотел оставаться, поехал до дому – жену торопился обрадовать.

Стреляный, понурив голову, постоял на опустевшем морозном подворье. Грустно улыбнулся и вздохнул: «Добрый дух предков меня отыскал! А я совсем уж было поверил в сказку. И не мальчик вроде, а купился… Ну да ладно! Всё равно – спасибо мужику, помог он мне душой встряхнуться на этой белой тройке да в белой шляпе! А то опять, наверное, с Матёрым бы спутался. Где он, интересно? Что с ним?..»

Евдокиму всю ночь не спалось. Он то и дело выходил на крылечко. Курил. Смотрел на морозные рисунки созвездий. И чем дольше он смотрел на небо, тем яснее, светлее проступал над миром чудотворный образ…

Ощущая жгучее волнение, он достал из-за печки сухую широкую доску из липы, гладенькую, без сучка, без задоринки. Доска, давно хранившаяся там, уже была готова для письма: загрунтована, закрашена; лицевая сторона оклеена холстиной, поверх которой лежал левкас – грунт под роспись; надёжный, в несколько слоев и светлее самых светлых сливок.

Внутренним взором Стреляный видел уже на этой доске загадку века, тайну мастеров – икону Беловодской Богоматери.

Работалось легко, счастливо, споро, хотя и с небывалым напряженьем мысли; душа была готова для этого труда и подоспела та чудесная минута, какую называют вдохновеньем; тут не художник двигает рукой, а божья воля повелевает и словно шепчет мастеру, когда и где нужно поставить золотую точку.

Тихо было кругом и светло от высокой морозной луны. Земля, как много-много веков назад, продолжала свой бесконечный полет в мирозданье; поскрипывала где-то в сердцевине промороженная ось, убаюкивая села, деревни, города; но не спал какой-то вселенский Высший Разум, однажды отправивший планету в бессмертный бег, осенив её добром, любовью, верой, как осеняют родное дитя…

Что же сегодня случилось с некогда дивным ребенком? Кто сбил его с прямого честного пути? Кто зачеркнул святое «Не убий!» и выстудил в сердцах живительное чувство благодарности Природе – чудотворной силе, помогающей прийти в этот мир в человеческом облике, принести с собой нежную душу – не камень за пазухой! – и оставаться человеком до смертного креста?

По чьей вине душа Земли давно уже впитала в себя и злость, и ненависть, кровь бесчисленных войн, предательства, насилий; дым и пепел пожарищ засыпал голубые глаза небосвода…

Давно уж вырос отрок и заматерел, забыл заветы и наказы мудрых пращуров; разучился каяться, прощать, жалеть, любить… И вот уже – без роду и без племени! – бежит, бежит великовозрастный ребенок и не видит край своей дороги, за которым пусто и черно…

Остановись! Одумайся!

Ещё не поздно!..

В человеке сильна память зверя, и всколыхнуть её гораздо легче, нежели унять…

Несколько раз он пытался жутким усилием воли затормозить своё сердце и не давать ему ходу. Но зверь, живущий в нём, не понимал его: зверь не склонен к самоубийству. Сердце опять и опять уходило из-под контроля, начинало радостно и жадно гонять по жилам кровь.

Матёрый дал себе отсрочку до весны (чтобы люди не кляли его, ломами открывая мёрзлый грунт могилы), а потом, когда земля оттаяла и всё кругом цвело, звенело, призывая жить и обещая сказку впереди, – Матёрый достал оружие и хладнокровно убил в себе страшного зверя.

Случилось это далеко, на бывшей беловодской стороне, в небольшой гостинице районного посёлка, стоящего на краю рукотворной пустыни, какая возникла на дне беловодского моря. Похоронили незнакомца тихо, но достойно, как умеют ещё хоронить в несуетливых глубинках: не наливаясь водкой до бровей, не превращая поминки в сатанинский шабаш.

По вечерам на кладбище был слышен вой волков, и неоднократно там встречали белую волчицу. А кое-кто встречал там женщину в короне, в белом длинном платье, обличием разительно похожую на образ Беловодской Богоматери. Но вряд ли это правда. Во-первых, потому что Богоматерь даже не ко всякому праведно жившему и достойно помершему в гости захаживает, не говоря уж о самоубийцах, которых церковь не берется отпевать. А во-вторых, незнакомец тот был один-одинешенек на всём белом свете: сроду никто про него не спросил.

Только однажды, говорят, приезжал попроведать его какой-то чудак в белой шляпе. Приезжал на русской тройке с бубенцами. Памятник ни памятник, но что-нибудь хотел он соорудить на серой высокой могиле, где почему-то ничто не росло, а только странная какая-то муравушка, похожая на волчью шерсть. Но и тому доброхоту дорога вскоре была заказана в эти края: каждое лето пески бушевали в новорожденной пустыне, засыпая окрестные пашни, дороги, леса и жилища и наполняя воздух противною «мертвинкой» – дышать становилось так трудно, словно бы к каждому горлу приставлена кем-то была незримая неласковая лапа.

Скоро посёлок разъехался; последние печные трубы, голенастый колодезный журавль в переулке, берёзы и тополи за огородами – всё скрылось под мощной могилой песка, нанесённого ярыми и бесконечными бушующими ветрами, берущими силу в пустыне.

И теперь только на очень старых картах сохранилось от посёлка милое название над голубою ниткою реки да маленькая точка, вот такая же, примерно, как в конце нашего грустного повествования.

ЖИЗНЬ ОБЕЩАЕТ СКАЗКУ

страницы горелой тетради

Школа стояла среди сосняков. Просторная светлая школа. На стенах – карты континентов, морей и океанов. Портреты мудрецов и писателей: Аристотель, Платон, Достоевский и Пушкин, Толстой… За окнами пели синицы, мелькали деревенские ласточки, дятел сыпал дроби там и тут; с мохнатых сосен прыгали золотые солнечные зайцы – лежали на полу в просторном классе, на партах.

– У вас, дорогие мои, вся жизнь впереди! А жизнь, если по уму распорядиться, обещает хорошую сказку! – назидательно твердил учитель и просил как можно аккуратнее выводить слова эти в тетрадках по чистописанию.

Детская память сохраняет принцип: что написано пером – не вырубишь топором. Крепко запомнилось мальчику, понравилось то назидание. Вырос неглупым и скоро сообразил: ждать обещанную сказку – дело ненадежное. Её легче встретить в пути. Действовать нужно, действовать, а не сидеть Ильею Муромцем на тёплой печке, «нюхая вкусную дырку от бублика», как шутил всё тот же дорогой учитель.

Задумано – сделано. После деревенской школы вьюноша махнул в ближайший город и выучился на доктора. Институт закончил с отличием – право свободного выбора. На стене, в кабинете для государственных экзаменов, висела карта необъятной Родины: синели моря, океаны, зеленели равнины, золотисто и красно-кирпично горбатились горы. В любую точку целься – не откажут.

Хитрован куда рванул бы сразу? В Москву да в Питер многие сокурсники впереди паровоза готовы бежать и гудеть от восторга. А этот… ну, святая простота в лаптях. Нашёл на карте мухами обсиженную допотопную глушь – беловодскую сторону. Вот, мол, товарищ профессор, с пелёнок об этом мечтал.

На выпускном шумном вечере коллеги подшофе подходили на кривых ногах к нему, весело чокались бокалами, стаканами: