Николай Гайдук – Волхитка (страница 90)
С Матёрым встретились холодно. Стахей моментально почувствовал необычайно бодрый дух Сынка и насторожился. Он весёлых людей не любил, а счастливых – тем более. «Счастливый человек – это покойник, – утверждал Матёрый, – ему уже ничего не надо, счастливому».
– Держи набор костей, – мрачно сказал он, подавая руку. – Ты чего рассиялся? Как сопля под луной…
Пожав плечами, парень улыбнулся.
– Соскучился. Давно не виделись.
– Не втирай мне уши. Так я и поверил, чтобы кто-то обрадовался Матёрому! – Он сел за грязный стол, рукавом смахнул мучную пыль. – Что привез? Выкладывай!
Евдока первым делом подумал про пистолет, пригревшийся под сердцем, но почему-то решил придержать; сильно уж свирепая рожа у Матёрого. Достал из-за пазухи фальшивые документы – ксивы. Свежеиспеченные хрусты – в четвертных и сотенных купюрах – грудой вывалил на стол. Среди нарисованных были и настоящие – не отличишь простым глазом.
Матёрый, зная, на чём в свое время погорел Сынок, недоверчиво просматривал бумажки, поднимая к лампочке.
– Все водяные знаки препинания на месте, надеюсь?
Вспоминая знакомых художников, Евдока улыбнулся.
– Со знаками полный порядок! Что ж я… Леонардо-Недовинченный, что ли? Житуха довинтила, будь здоров!
Стреляный развернул замызганный носовой платок. Сверкая, брякнули награды.
– А это что за цацки? – набычился Матёрый.
– Орден Суворова. Ленина.
– Вижу, не слепой! Где взял, я говорю?
– По наследству получил, – неудачно пошутил Евдока; самому не понравилось; кашлянув, он начал деловито объяснять: – Дружок был. Хмурень. Вице-адмирала грабанул, а продать не успел. Замели. А на чёрном рынке теперь такие штуки: семь и двенадцать кусков – соответственно. Если не дороже. Капитал на первое вре…
Матёрый, багровея, развернулся и подцепил на кулак сияющую физиономию Стреляного. (Сияние это просто бесило Стахея).
Хорошо умея держать удары, Евдока только чудом остался на ногах; любой другой слетел бы с ног и уши бы отклеились от такой «примочки». Он только отпрянул к двери и, вытирая рассеченную губу, навалился плечом на косяк.
– Напрасно ты это… – предупредил спокойно, хрипловато. – Я ведь могу и обидеться.
– Сынок!.. Паскуда!.. – закричал Стахей на грани припадка, разрывая рубаху у горла: дышать стало нечем. – А я ведь за них воевал! За двенадцать кусков! Только никто мне их тогда не обещал! А то бы я усердней лез в атаку!.. Мне всё время только девять грамм сулили… То в лоб, то в затылок!
Стреляный понял свою оплошность насчёт наград. Но понял и то, что Матёрый беспричинно злится на его весёлость, на его необычайно приподнятый дух. Не в эту минуту, так позже – всё равно бы ударил. И причину подходящую нашёл бы.
– Не ори!.. Чего ты митингуешь, вояка хренов?! До самой Москвы докатились со своими атаками! Ждали, пока сибиряки за уши фрица назад потянут!.. Ты деду моему скажи спасибо! Это он сегодня должен в победителях ходить! Он! А не такие… Лезет со своим суконным рылом в калачный ряд!.. И не надо, не дави меня зрачками, не раздавишь! Я тебе не вошь! – Евдока накалялся, даже сам немного удивляясь внезапному размаху яростного протеста: обычно притихал рядом с Матёрым. – И не зли меня лучше, Стахей! Я с тобой как с человеком… А ты? Панты кидаешь тут! Не надо. Нехорошо это, дядя. Неправильно. Я до поры до времени холодный, а нагреюсь… Ой, гляди! Я все наколки посдеру с тебя к чёртовой матери!
Звериным чутьем уловив сиюминутный перевес на стороне противника, Матёрый не стал рисковать. Не полез. А то действительно – обжечься можно. «И чего это Сынок такой уверенный? Наглый такой…»
Демонстративно отвернувшись, Матёрый отошёл к окну и долго, сосредоточенно дымил папиросой. Боком сел к столу и обронил примирительно:
– Ладно, замнём для ясности. Только ты это… – Стахей покосился на ордена. – Убери подальше с глаз моих. И сам не пачкай руки. Верни, где взял.
– Вышку дали. Кому вернёшь?
– Правильно сделали. Таким шакалам нечего топтаться по земле! – Уходя от неприятного разговора, Стахей поинтересовался: – За окошком тройка белая стоит. Кто приехал? Позови Ароныча – узнаем.
Стреляный, сияя необъяснимой радостью, ответил с наигранным спокойствием:
– А чего тут узнавать? Это я приехал, брат! Душа гуляет!.. У нас в роду, Матёрый, широкая душа: от плеча до плеча – как от Юга до Севера!
– Ты? В белой шляпе? – Стахей прищурился, наколку поцарапал на руке. – Не заливай!
– Ну, говорю же тебе… – Парень опять широко улыбнулся. – Я припылил на этой тройке с бубенцами. Зачем бы мне врать?
– Ты? – Матёрый, всё ещё не веря, хмыкнул. Покачал головой. – Так это ты волчицу подобрал на дороге?
– Бабу, ты хотел сказать? – уточнил Евдока. – Я потому и опоздал на мельницу: в больницу её отвозил. Ранили в живот. Мы, говорит она, поссорились в деревне с мужем… или с отцом, я не понял. Он меня, говорит, из ружья…
Бледнея, Матёрый поднялся. Огромные глаза его дышали студёной прорубью. Облизнув пересохшие губы, он прошёлся по тесной клетушке. Кулаками потискал. Деньги, документы торопливо засунул за пазуху.
– Поехали! – приказал отрывисто. – В больницу поехали! Это я стрелял!.. Ну? Чего ты смотришь, как жаба на горячей сковородке?.. Пошли… Нет, нет… Постой! Сынок! А ты не перепутал? Я ведь в волчицу стрелял!
– А у тебя тут всё в порядке? – Евдока пальцем постучал по виску. – Меня, например, как некоторых, бревном не било по башке на лесоповале. Бабу от волчицы уж как-нибудь я отличу, не первый год замужем…
И вдруг Матёрый замер – уже в дверях.
– Тихо!.. Что там? Слышишь?
Под полом крыса пискнула. А за окном – чуть слышно – как будто шмель шумел.
– Вертолёт, – определил Евдока. – Давно где-то зудит.
Зубами злобно стиснув папиросу, Матёрый насторожённо вперился в него. «А не продал ли ты меня, Сынок? Видно, и про бабу и про больницу плетёт специально, чтобы выманить меня отсюда…»
Скоро в окно стало видно: снижаясь, мигая багровым пульсатором, вертолёт косо проплыл над крышами селения, дрожью наполняя стены и полы домов; деревья раскачивались, брызгая снежною пудрой. Приметив просторную поляну у дороги, вертушка заложила длинную дугу над сопками и начала снижаться; окрестные сугробы закипели, вспенились…
– Не военный, кажется? – заметил Стреляный, простужено кашляя в кулак.
Матёрому голос тот представился ненатуральным.
– Сынок! Смотри в глаза! А ты не заложил меня случайно? Не притащил с собою кумовьёв? Признавайся! Хватит вколачивать баки!
Стреляный ответил злым коротким взглядом. И вытащил вдруг пистолет из внутреннего кармана.
Веки у Стахея испуганно дрогнули и окурок задрожал в зубах – пепел посыпался на рубаху.
– Руки!.. Руки, сказал я! За голову! – повелительно выдохнул Евдока и несколько секунд с удовольствием наблюдал внутренний крах Матёрого; нехотя, но послушно он выполнил команду и встал лицом к стене, широко раздвинув ноги и давая себя обыскать, лишь матюгаясь сквозь зубы и сплевывая.
– Продал? Продал, Иуда!
Так прошло полминуты.
– Эх ты… – Евдока усмехнулся и грохнул пистолетом по столу. – На! Держи волыну!.. Не думал я, что ты меня так дешево оценишь! Бык!
Медленно повернувшись, Матёрый посмотрел на Сынка, на оружие, мерцающее солнечным бликом.
Шум винтов за деревней уменьшился; приземлились, но мотор не глушили… Не прошло и двух минут – вертолёт опять поднялся и, плохо различимый на фоне солнца, пролетел к распадку.
В течение этих минут оба стояли у окошка. Напряженно ждали. Евдоким взопрел: «А вдруг… А вдруг и в самом деле кумовья вышли на след Матёрого? Попробуй тогда докажи, что я и не думал козлить!»
Глазами проводивши «стрекозу», Стахей облегчённо вздохнул в тишине и, проверяя обойму, хмыкнул, довольный: «Полная! И в стволе патрон! Значит, не брешет, кентарь, не продал. А я чуть было не влупил ему в затылок!»
– Почему же сразу пушку не вручил? Боишься? – догадался Матёрый и, теша самолюбие, оттопырил нижнюю губу. – Это хорошо, когда тебя боятся!
Они повстречались глазами. Горячие, дерзкие оба, настырные. Откровенное признание своих слабых сторон – лучшее доказательство силы. Вот почему Евдока, поначалу хотевший слукавить, вдруг отчаянно тряхнул огненно-рыжим чубом.
– Боюсь!.. Немного! – сознался весело и подмигнул Стахею. – Но моего «немного» осталось ненадолго! И тогда уж ты не заступай мне путь! Стопчу и не охну! Запомни!
Человек с оружием в руках чувствует себя куда как лучше. Уверенность, вальяжность появились в голосе Матёрого.
– Сынок, ценю! Ценю твои душевные порывы. Сам такой был когда-то… Так на чём же мы прервали нашу сердечную беседу? Бабу, говоришь, подстреленную на дороге подобрал? Занятные сказки бакланишь. – Матёрый сплюнул кровь со слюной. – Поехали, Сынок, в больницу. Только не думай, будто я тебе поверил. Зуб разболелся, падла! Хоть башку отрывай – вместе с зубом!
В горах вечерело. Кровоточащей раной сочился дальний свет в глухом распадке, через который надо было гнать коней, но не хотелось: что-то пугало в той дали, томило душу… Несколько секунд поколебавшись, Евдока Стреляный белую шляпу нахлобучил на самые брови, решительно взнуздал белую тройку, за это время раскопытившую снег под собою до мёрзлой земли… Мешки с зерном Евдока оставил в ограде мельницы, и раскрепощённая застоявшаяся тройка, будто почуяв крылья за спиной, легко полетела – в сторону сгорающей зари. Да и как не лететь, коль дорога под копыта подвернулась такая отличная, укатанная леспромхозовскими многотонными лесовозами… Морозный ветер – зусман – бил в лицо и в душу; Матёрый морщился; небритая щетина репьём дрожала на подбородке и верхней губе; затравленный взгляд его рыскал то справа, то слева дороги, где открывались туманные вырубки; трелевочные тракторы мелькали за деревьями, стрелы погрузчиков, бочки с горючим.