Николай Гайдук – Волхитка (страница 38)
– А можно, я приду к тебе, как свечереет?
– Ох, какой ты прыткий! А не боишься наших мужиков? Медведя могут натравить. У нас цепной Мишулька есть, – сообщила девушка, явно подзадоривая Стреляного.
Он посмотрел на яркие девичьи губы, плывущие от озорной улыбки, и удивительное чувство охватило: будто знакомы уже много лет, а сегодня встретились после большой разлуки. У Ванюши даже сердце заломило от тоски: сейчас она уйдет, и никакого слова нету, чтобы удержать. Сильные руки? Но ими не удержишь вот такую – вольную, как ветер.
– Купава, я хотел сказать… – Он опустил глаза. – Только ты не смейся надо мной. Ты… не пойдешь за меня замуж? Первой тебе это говорю. Не веришь?
– Верю… всякому зверю. Ты же сам сказал: страшней меня не видел в жизни.
– Дурак… потому и сказал.
– А мне, Ванюша, не резон за дурака идти.
Другого он и не ожидал. Расстроился. Грудь поцарапал: где-то под сердцем жгло.
– Ну-ну… там у вас, конечно, песни каждый день, веселье. Знаю… Но погоди, Купава, ты выслушай меня.
Над берегом Летунь-реки завороженно высился берёзовый лесок, напичканный беззаботным, радостным птичьим перезвоном, пропитанный солнечным светом. Над поляной жар дрожал кипящими ключами, размывая картину полдня.
Двое сидели, укрывшись в тени, разговаривали, пока не всполошились сороки на дальних березах. А вслед за сорочьей трескотней – всё отчетливей, всё ближе – дробный топот посыпался. Какой-то всадник, одетый в красное, будто объятый огнём, промелькнул среди берез на вороном коне…
– Это за мной! – спохватилась Купава. – Сижу! Совсем забыла…
Жеребец на поляну выскочил галопом. Следом пыль катилась лохматыми клубками – точно свора собак догоняла. Всадник заметил Купаву и, почти не останавливая бег, резко дёрнул за поводья, украшенные металлическими бляшками. Вороной крутнулся на поляне и разинул рот – будто подстриженный хвост намеревался укусить.
Верховой – в красной шелковой рубахе, в чёрной жилетке и чёрной шляпе, глубоко надвинутой на лоб. Лицо – пожилое, сердитое. Усы – широкой ржавою подковой. В глазах прищур, сверкающий, как бритва.
– Где шляешься?! – громыхнул он сверху.
У девушки испуганно дрогнули ресницы.
– Я только искупалась и…
Седок не дал договорить. Одной рукой, чтоб не упасть, схватился за кованую луку, а в другой – со свистом промелькнула плеть. Монисто жалобно звякнуло. И лопнула муаровая блузка на плече и на груди персиянки: красноталовой веткой на коже обозначился припухающий шрам.
– Я покажу тебе купанье! Сука! – Цыган, рассвирепев, ещё прибавил несколько слов, но уже на каком-то балкано-романском наречии. – Марш! Кому сказано?
У Стреляного желваки раздражённо запульсировали.
– Дядя! Нельзя ли полегче?
Вороной опять волчком крутнулся, белый камень зубов показал и взмахнул перед Ванюшей смоляной метёлкою хвоста. Цыган рукояткой плети сдвинул шляпу со лба: на коже – тонким обручем – виднелся глубокий надав от грубой подкладки. Самоуверенный, горячий по натуре, он ответил жёстко:
– Шагай отсюда, пока цел! Щенок!
В глазах у парня меркла синева. Губы заузились.
– А ну-ка, слазь, коль смелый.
– Я слезу, дак костей не соберешь!
– Слазь, говорю! Покуда за усы не сдёрнул.
– Ах, ты… зелень сопливая!
Цыган ударил пятками в конские бока и приподнялся на стременах. Вороной неохотно двинулся на парня, колотил копытами и пятился. Но всадник плетью жиганул под брюхо – в самый пах! – и скакун, трясясь от боли, подпрыгнул, грозя подковами.
Сделав шаг назад, Ванюша увернулся от копыта. Взмахнул руками и неожиданно обнял коня за шею. Горячая конская морда, пахнущая потом, легла ему на плечо. Парень крякнул от напряжения, сгибая неподатливую шею жеребца; потянул его к себе, дёрнул в сторону – и опрокинул наземь.
На всё это понадобилось несколько секунд. Не успев опомниться, верховой слетел с седла – головой ударился о кочку и ноги в стременах едва не вывихнул. Шляпа укатилась колесом… И плетка выпала…
Ошалело сидя в пыли, болезненно морщась, цыган пошевелил ступнями: целые. Быстро сунул руку за голенище и выдернул нож – яркий зайчик с лезвия соскочил в траву.
Стреляный лизнул сухие губы и, заметив зайчика, непонятно чему усмехнулся. «Хорошо, хоть не пистоль!» – утешился, как зачарованный глядя на нож.
Цыган поднялся. Растопырив руки, чуть согнув колени и вбирая в плечи маленькую голову, пошёл на парня, шумно дыша.
Стреляный посторонился – наступил на брошенную плётку. Поднял её – короткую, увесистую. Это была не плётка, а скорей нагайка с какою-то железкой, вплетённой в кончик. Стреляный повеселел, со свистом раскручивая плётку перед собой.
– Не играй, кошка, углем! – предупредил. – Лапку можно обжечь!
Ощеривая зубы, нападающий попёр напропалую.
– Ха-х!.. – выдохнул он, делая страшный размах – лезвие мелькнуло огнистым полукругом.
Сделав шаг назад и увернувшись, Ванюша с оттяжкой треснул плеткой. Выбил нож и, усмехаясь, придавил ногою на земле.
– Гад! – бледнея, прошептал усатый. – Живи теперь и бойся: я тебя запомнил!
– Сила солому ломит. Запомни и это. Взмахнув пораненной рукой – плётка рассекла до крови, – цыган угрюмо сплюнул пыль с губы и отправился коня ловить в прибрежных зарослях. Брюки сзади у него порвались во время падения: красный кусок рубахи торчал петушиным хвостом.
Стреляный смотрел вослед цыгану и улыбался. А Купава стояла за берёзой – ни жива, ни мертва. Глаза, распахнутые ужасом, словно застекленели. Правда, ей приходилось видеть стычки и похлеще, пострашней – привыкла. А сейчас? Почему так сильно вдруг перепугалась за Ванюшу? (За него, не за цыгана). Своенравная, гордая – она даже себе признаться не могла, что парень ей понравился.
Конский топот затих за деревьями.
Отряхивая руки, Стреляный спросил:
– Это что за гроза налетала?
– Это мой отец. Булибаша. Барон по-вашему.
– Фи-и-фи! Натворил я делов! – присвистнул парень. – А что же сразу не предупредила?
– Когда? Он же подскочил, как бешеный! Ты уходи, Ванюша, он кликнет мужиков из табора… И я побежала. Прощай!
– Нет, не пущу! – он нахмурился, глядя на разорванную блузку персиянки. – Айда со мной в деревню.
– Да ты что? Найдут… Найдут и спалят. У нас народ отчаянный!
– Ничего, мы тоже не у тетеньки под юбкою росли!
Он взял Купаву за руку. Горячая сила его покоряла, смиряла. Не сопротивляясь, притихнув, персиянка шагала рядышком.
В спины уходящих припекало солнце. Над рекою расплавленным стеклом дрожало марево. Горный орёл кружил над поймой в чистом небе, солнце прихватывал крылом на вираже – тень бросилась в воду, в березняки. Было тихо, и где-то гранит, прокалённый как в бане на каменке, иногда пощёлкивал, растрескиваясь. Вялая зелень берёзы пахла ошпаренным веником.
Вечер выдался необычайно ласковый.
Июнь в лугах дышал настоем меда.
В такую пору да вдвоем ночевать в стогу под звёздами – великое счастье.
Цыгане, в поисках весёлой перекати-доли, не случайно оказались в этой местности. У пещеры за Ревущими Быками, рассказывают, медведь-сидун был сторожем какого-то клада, оставленного цыганским бароном. Время от времени цыгане меняли сторожа, а заодно отсыпали немного добра из кубышки – песнями да плясками сыт не будешь.
В прошлом году зимой Ванюша Стреляный заплутал в тайге и натолкнулся на сидящего медведя у скалы. (Пещеру не заметил). Он убил медведя жаканом в ухо и шкуру домой приволок – деду Ивану под ноги, измученные давней «острой лихорадкой» – так раньше называли ревматизм. В медвежьей пасти были обнаружены два здоровых золотых клыка – век не источатся. Дед посоветовал спрятать: жизнь у внука только начинается и неизвестно, что там, впереди; прижмёт, не дай бог, свои зубы положишь на полку – доставай тогда эти.
Булибаша, отец Купавы, которого тут называли цыганским бароном – расспросил у деревенских жителей и узнал: медведя-сидуна угробил тот сильный парень, с которым он схлестнулся в полдень на поляне.
И вот тогда-то началась заваруха.
Поздним вечером приехали в деревню верховые цыгане, человек, наверно, шесть. Колготились по улицам, светили под окошками и во дворах смоляными факелами.
Гроза копилась в поднебесье. Тучи наслаивались над крышами. Отсыревающая мгла попахивала бельём, пропаренным в чистом щёлоке: земляной тёплый дух бродил, мешаясь со свежим ветром.
На бревнах под черемухой сидели запозднившиеся парочки.
Спрыгивая с лошадей, цыгане бесцеремонно освещали незнакомцев, объясняли на ломаном русском, что ищут парня, умеющего «коня руками кидать на землю». Таких парней немного насчитаешь, они широко известны по округе.
Цыганам показали на избу Ивана Капитоновича Стреляного.