Николай Гайдук – Волхитка (страница 106)
В последнее время нервы стали сдавать. Сгоряча Болеслав Николаевич ворвался к редактору и нагрубил.
– Сколько вы будете проституцией заниматься? Ответьте! Я понимаю, что журналистика – самая древняя…
– Старик, не надо, не кричи. Ты не у себя в дурдоме, – успокаивал редактор. – Эка беда! Завтра пустим твои снимки. Завтра будет место на первой полосе.
– Спасибо. Как сказал Павлик Морозов, в жизни всегда есть место подлости!.. Дело не в снимках! И вы это прекрасно понимаете! Сказка с хорошим концом? Кому очки втираете? Себе? Народу?.. Где мой очерк про Ивана Чистоплюйцева? Сколько лет назад он предрекал этот «хороший конец» вашей сказочки?
Редактор – молодой, самоуверенный – смотрел на него, как на человека из сумасшедшего дома.
– Старичок, я тебе ещё раз говорю: сбавь на полтона. Я на прошлой неделе в набор уже отдал тот очерк, и вдруг выясняется: твой граф – изменник Родины! Лишён гражданства СССР, лишен наград.
– И Солженицын был лишён гражданства!.. И у наших маршалов – у Рокоссовского и у других – отбирали награды… А потом вернули – простите, мол, товарищи, ошибочка…
– Эко ты замахнулся! Сравнил! Твой граф живёт на Западе. Работает на них…
– Да он бы и на нас работал с удовольствием! Так его же дураком тут объявили!
Нахмурившись, редактор закурил. Табачную крошку – словно таракашку – ногтем сбил со стола.
– Извини, старичок, я чуть в лужу не сел с твоим графом. Так что не надо мне тут песни петь.
– Да мы и так давно сидим в вонючей луже! По самые ноздри! Это всех нас надо лишить гражданства! Ты понимаешь? Мы! Мы – изменники Родины! Предатели России! А такие вот продажные газетки, как твоя, – в первых рядах предателей! Мне с подобной кавалькадой не по пути! Ноги больше не будет здесь!..
– Иди, – редактор отмахнулся, как от мухи. – Иди ты на…
Боголюбов побледнел. Никто ещё с ним так не разговаривал.
– А ну-ка, извинись!
Склонившись над бумагой, редактор что-то чиркал. Лениво, скучно.
– Сейчас, ага, – сказал он, не поднимая глаз. – Брошу всё и на колени бухнусь!
Под руку Боголюбова подвернулась какая-то увесистая штука, стоящая на подоконнике. Это была статуэтка в виде рогатого чёрта. Ослепнув от ярости, Болеслав Николаевич запустил это чугунное «ядро» прямо в башку редактору… И тут случилось что-то поразительное. Чугунный чёрт в последнее мгновенье изменил вдруг траекторию полёта и, раскинув руки, сделал круг над головой редактора – как будто обозначил широкий чёрный нимб – и мягко опустился на плечо ему; мохнатым хвостиком обнял за шею.
Боголюбов глазам не поверил.
Спотыкаясь на ступеньках, он вяло вышел на улицу. Вытер капли пота на холодном лбу. «Вот это разгулялись мои нервишки! – подумал, закуривая. – Лечиться надо, брат. А иначе всё… Не промахнулся бы сейчас – тюрьма… Как пить дать!.. Но погоди! Разве граф Чистоплюйцев не говорил мне про что-то подобное у них в Академии наук? Говорил, что там какой-то чёрный чёртик… А я, конечно, принял это за бред сумасшедшего… Да нет, и в самом деле – ерунда. Это простая чугунная штука. Сейчас можно вернуться и проверить».
Но возвращаться не хотелось. Он поежился, не признаваясь себе в том, что страшно, страшно почему-то: он же видел таких статуэток тьму-тьмущую. Ребятишки с ними забавляются, взрослые возят в машинах – над головой болтается или где-нибудь на приборной доске прилеплена… Ну, дела! Где, интересно, делают этих чугунных чертей?.. А где же, где же видел он такого чёрта в полный рост?.. О, господи! – Он вспомнил и чуть не вскрикнул от изумления. – Так ведь на главной площади стоит у нас такая абракадабра! Чугунная, чёрная! Только рога под фуражкой упрятаны, а хвоста не видно из-под широкого чугунного пальто!.. Надо написать об этом. Обязательно».
Над землею клонился холодный, осенний, тоску навевающий вечер. Орёл – почти весь день круживший по-над городом – улетел куда-то в скалы за рекой, где у него было гнездо. Низкое небо над крышами утюжили чёрные тучи, накрапывал дождик. По скверам дымила сырая листва, подожжённая дворниками. Скрежетали на стрелках трамваи, вызывая в памяти Боголюбова ощущение зловещей зубной боли, приступ которой недавно пришлось пережить. Зубы не только у него, у многих болели в последние годы и разрушались из-за сильно минерализованной воды в городском водопроводе: кусочки эмали и кусочки дентина люди выплёвывали как семечки.
«Без руля и без ветрил» двигаясь по улицам, Болеслав Николаевич оказался на железнодорожном вокзале. Отчаянье давило душу. Хотелось уехать куда-нибудь; заскочить в любой вагон любого поезда, забиться в угол, ни о чём не думать – и ехать, ехать, ехать…
Послышался близкий гудок и земля задрожала. Боголюбов забылся, бродя вдоль освещенных путей, – едва не угодил под маневровый.
– Жить надоело?! – рявкнул с подножки поезда пожилой составитель вагонов.
– Да! Надоело! Мать вашу… разъездились! – отскочив на безопасное расстояние, Боголюбов бранился по-черному; никогда ещё в жизни не позволял себе так распоясаться.
Спохватился, поднял воротник, уходя. Стыдно стало.
«Нет, охота жить, охота! – упрямился он, глядя на далёкий семафор, напоминающий свет маяка. – Махнуть, может быть, туда… на маяк? Отсидеться. А то нервишки скоро дотла сгорят!»
Он зашёл в тупик. Товарные вагоны. Металлические стенки изрисованы предупредительными знаками: череп с костями. Густо воняет ядохимикатами… «Что? Опять? – Он принюхивался. – Новый состав пригнали? Сколько можно травить? Где же совесть? Где ум?..»
Боголюбов уже знал: применение подобных ядохимикатов на беловодских полях в пятнадцать-двадцать раз превышает предельно допустимые нормы. На пашнях нет земли – сплошная химия. До шестисот килограммов на каждый гектар. Но были цифры и пострашнее…
Исполненный решимости, он пришёл домой.
Ночью сел писать статью. Далекую родину вспомнил, школу в сосняках, учителя.
Редактор находился в отпуске. Болеслав Николаевич сумел уговорить заместителя – опубликовали с небольшими купюрами, но обоим не поздоровилось. Заместителю влепили выговор и понижение в должности, а Боголюбов был уволен под благовидным предлогом: доктор обязан лечить, а не статейки кропать; Чехов, понимаете ли, выискался…
Он попытался в другую газету устроиться. Нет! «Кое-что» о нём уже тут знали: добрая слава на месте лежит, а худая впереди бежит.
В Красноводске у Боголюбова была временная прописка. Из-за квартиры началась тяжба, поскольку жил он в доме, принадлежащем краевому управлению здравоохранения, но не трудился по специальности. «Извольте освободить жилплощадь! – сказали ему. – Не заставляйте нас применять закон о принудительном выселении!»
Бывают в жизни времена, когда и в небе не видать ни солнечного проблеска, и на земле кругом – слякоть, грязь, вороньё, мерехлюндия… И никто и ничто не может заставить поверить в то, что наладится жизнь, будет когда-нибудь солнце, трава, листва…
Беспросветным утром Боголюбов уехал за город. Здесь, на окраине, среди чахлых деревьев, припудренных песчаными бурями, стояло обшарпанное двухэтажное здание консервного комбината, некогда считавшееся флагманом консервной индустрии: миллионы банок в год отсюда разлетались на самолётах и развозились на машинах по всей Руси великой. А теперь комбинат заскучал, зарастая крапивой. Работали теперь тут через день, а то и вовсе – раза два в неделю. Объёмы рыбной ловли сильно сократились; рабочих увольняли десятками, если не сотнями. Дорогостоящее оборудование – станки и заграничные конвейерные линии – разрезали на металлолом.
Стеклянная будка на проходной – скворечник вахтёра – была пустая. (А ещё совсем недавно тебя тут встречали с металлоискателем, как врага и шпиона).
Миновав проходную, Боголюбов растерянно остановился. Посмотрев по сторонам, увидел странную надпись на фасаде широкого здания: «ИГРУШЕЧНЫЙ ЦЕХ». Возле ворот этого цеха видна была охрана и работал новый автокар – самоходная тележка с грузовой платформой.
Боголюбов постоял, покурил, дожидаясь, когда к нему выйдет начальник консервного комбината – «Консерватор или начальник над консервами», так его в шутку прозвали. Это был добродушный толстяк, страдающий одышкой и подагрой.
Они прошли в просторный кабинет. «Консерватор» – давний хороший знакомый, внимательно выслушал доктора – и не поверил ушам.