Николай Гайдук – Волхитка (страница 102)
– Как это – крестили ножом?
– А так! Четыре удара в холодную грудь – на случай симуляции кончины…
– Кошмар какой-то…
– Так ведь и я об этом говорю. Между прочим, ваш завхоз Ярыгин, хитроватый хам, пришёл сюда работать не случайно. Один из его родичей был в охране лагеря, здесь и похоронен, убитый заключенными, – не стерпели зверства…
Доктор знал историю болезни графа; древний род Чистоплюйцевых испокон веку отличался пророческими речами; человека видел едва ли не насквозь. Полностью Боголюбов не исключал подобного дара, но подвергал сомнению: поверил многому из того, что услышал от графа, но далеко не всему.
Простились под утро. Зорька разгоралась за деревьями, словно кровь проступала из-под земли.
Смотритель маяка – Лель Степанович Зимний – пожилой, степенный, добродушный, как большинство людей, живущих в обнимку с природой. Лицо его морщинами почти не тронуто, зато руки – два чёрно-красных краба: сварились в горячей бессчётной работе, разбухли, потрескались; земля набилась в трещины – трава может расти. От одежды смотрителя пахнет морем, рыбой. Великоватая фуражка смешно присела на большие мясистые уши, прячет умные усталые глаза в тени от козырька. Ворот клетчатой рубахи потемнел от пыли и пота, залоснился и похрустывает не похуже свежего и накрахмаленного.
Изредка Боголюбов уезжал на маяк: отдохнуть, смыть с души и тела «пыль и копоть Горелого Бора» – на маяке была великолепная банька. Попариться доктор любил; у отца и деда научился, а потом ещё и у Леля Степановича горячую школу прошёл. Тот вообще в парилке никакого удержу не знал: в рукавицах, в шапке лез на полок и веником хлестался до прута – пока все листья не облетят; кожа лопалась, терял сознание порою – на свежий воздух за ноги из парилки приходилось выволакивать.
– Один я париться уже боюсь. Помру! – признался Лель Степанович. – Хорошо, хоть ты, Славик, мне компанию составляешь. Жалко только, приезжаешь редко. Скучаю по крепкому пару. Давно тебя жду. Вон, гляди, даже грязью зарос. Ты же на той неделе обещался?..
– Дела… – Боголюбов руками развёл – пальцы белые, аккуратно подстриженные. – Дела, чтоб им пусто…
– Ну что же! С грязи не треснешь, с чистоты не воскреснешь! – Лель Степанович глазами показал куда-то вдаль. – Пойдем, поможешь мне, Славик, новую створу поставить.
– А старая? Упала, что ль?
– Нет, стоит на месте.
– А новая зачем?
Смотритель вздохнул.
– Отбегает море от маяка! Я уже замучился догонять его. Поставлю новую створу, а через месяц-другой нужно снова менять.
Боголюбов задумался, глядя вдаль.
– Ну, пошли…
– Да там недолго! – успокаивал маячник. – За полчаса управимся. А тут как раз банька поспеет. Ты с медком будешь париться? Нет?.. А зачем же привез?
– Как – зачем? Тебе, Лель Степаныч. Будешь душу баловать чайком. Видишь, какой он белый… Липовый.
– Не настоящий, значит? – пошутил смотритель и засмеялся. – О-ох, вот уважил старика. Мне энтой фляги до смерти хватит – чаи гонять. А я подумал: париться. Свояк мой любит с мёдом. Говорит, только затем и взялся пасеку держать…
Под вечер они сидели в чистом доме на берегу. Тихие, раскрасневшиеся от пара, наполненные тою сладкой усталью, после которой тело и душа взбодрятся и повеселеют, как заново рожденные.
За окном размеренно помигивало оранжевое око маяка. Отраженным светом вспыхивал кустарник, песок под берегом, кромка воды. Вдалеке, между скалами, напоминающими разлом большой ракушки, жемчужиной горела звезда-вечерница. За стеной поскрипывали сосны; всё громче гомонило море, закипая перед штормом и выплескиваясь через края.
– Красота! – позавидовал доктор, утомленный работой в Горелом Бору. – Я б в смотрители пошёл, пусть меня научат!
– Хитрого здесь нету ничего, – охотно откликнулся Лель Степанович; он прекрасный рассказчик, говорит, как пишет, словно бисер нижет. – Поначалу, когда мореплавание только-только зарождалось на нашей беловодской стороне, люди, поджидая корабли, жгли костры вон там – на скалистом выступе, при входе в беловодский порт… – Смотритель показал в окно. – А много лет спустя соорудили бревенчатый маяк, похожий на ветряную мельницу. Был он с керосиновыми лампами – сгорел. И тогда поставили вот этот – из беловодского мрамора. На века! Меняется, брат, оптика на маяке, меняются импульсные лампы, газосветные трубки и всякая мелочь… А ему самому не нужна замена: стоит – скала скалой!
Доктор посмотрел на сахарную башню, находящуюся на возвышении.
– Первые маяки, я читал, были поставлены по берегам Средиземного моря, где появились первые корабли египтян.
– Там сначала тоже были костры, – подхватил Лель Степанович. – Это позднее начали строить каменные башни и разводить огонь на железных крышах. Интересно то, что кроме настоящих маяков были и не настоящие.
– Это какие же такие – не настоящие?
– Ложные. Их специально строили, чтобы заманить корабль на рифы или на мель.
– А зачем?
– Ограбить. Что ж тут непонятного? Времечко такое было.
Боголюбов, тяжко вздыхая, покачал головой.
– А ты, Лель Степаныч, как попал на эту непыльную работу?
– Из нашего рода – дед на нём первый начал работать. Залив зимою замерзал, на маяке особо делать нечего. Ну, дед любил охотиться в береговой тайге, потом замастрячил себе сани с парусом и всю округу исколесил по тонкому зеркальному ледку. В беловодский городок мотался, пушнину сдавал. В соседние деревни – за продуктами либо на праздник к девчатам, парням. Дело молодое: присмотрел себе зазнобушку и зачастил к ней на всех парусах. Женился. Мальчишка у них появился – мой будущий тятенька. А там уж и я народился. Из рук в руки, можно сказать, огонь друг другу передавали. И только мой сынок свернул с дороги – Никола Зимний. Может, слышал? На Летунь-реку уехал. Бакенщиком устроился. Горевал я спервоначала: некому будет огонь передать. А нынче вон как дело оборачивается. Не нужны маяки! Пропадают один за другим!.. Вера – километрах в сорока отсюда – давненько уже не горит. Надежда – теплится ещё немного. Надолго ли хватит, не знаю… Так что опоздал ты в смотрители, Болеслав Николаич. А то бы взял.
– Вера? Надежда? – удивился Боголюбов. – Что-то не слыхал я в нашем районе про такие маяки.
– Я по-стариковски их величаю. А как они по-новому зовутся – знать не знаю и знать не хочу… Тьфу! – неожиданно рассердился Лель Степанович. – Всё, черти, на свой лад переиначили! Чтобы ни слуху, ни духу на русской земле не осталось!.. Нет, окаянные! Не быть по-вашему!.. Не хотел, но скажу по секрету. – Замолчав, старый маячник по сторонам посмотрел. – Ходит по здешнему берегу мальчонка один со свечой. Зажигает покинутые маяки. Вера начинает оживать! Надежда сильнее затеплилась!.. Я спервоначала подумал: рехнулся под старость годов. Блазнится. А когда приболел, свой маяк не включил – неполадка случилась как раз. Мальчонка, наверно, решил, что пропал и этот маяк. В сумерках мимо окошка, вот где мы сидим, ти-и-и-хо так проходит со свечой. Поднялся на маяк – он у меня и вспыхнул от свечи! Я прямо обалдел возле окна. Не могу шевельнуться… А когда на крылечко ступил – мальчонка уж далеко. Гляжу: Надежда наша вспыхнула!.. Вера!.. Ну, думаю, значит, не блазнится.
– Погоди! – Доктор не поверил. – Это как же он зажег – свечой-то?
– Славик! Да вот те крест! – Смотритель широко и размашисто перекрестился. – Я и сам понять не могу до сих пор: маяк не керосиновый, а он его свечой зажёг! И ещё загадка. Тем вечером сильный ветер был на дворе, а пламя на свече, ну, хоть бы хны – не шелохнется на фитиле!
Они помолчали.
Доктор, что-то вспомнив, стал объяснять – со слов Чистоплюйцева:
– Это Негасимая Свеча у него, Лель Степаныч. Видели, наверно, в храмах вывеска бывает иногда: «На общую свечу»? Вот такая свеча и у него. Общая. Народная. И пламя непростое. Это Огонь-Дух горит! Сердце человеческое может запалить, померкшую звезду, маяк… Я этого мальчишку знаю, Лель Степанович. Он лечится у меня.
– Ненормальный, что ли? О-о! – Смотритель опечалился. – Хотя и сам я мог бы догадаться: какой же нормальный будет заниматься в наше время этим делом? Нормальные-то вон где: горы с мест плечами сдвигают, реки бежать заставляют в обратную сторону…
– Нет, Лель Степаныч, с ним всё в порядке, – успокоил Боголюбов. – Я вам тоже скажу по секрету. У меня ведь не только больные в Горелом Бору. Усталых много, замордованных судьбой. Отдохнут, помогу, чем смогу, смотришь, человек преобразился, снова жить захотел.
Засиделись они тогда за полночь.
Море шумело всё сильнее, всё тревожней. Могучий прибой камни ворочал под берегом – разноцветную округлую гальку и даже пудовые валуны, много веков назад отколотые от прибрежных скал. С пушечным грохотом разбиваясь о высокий берег, на котором стоял маяк, волна моросила пылью – аж до крыльца долетало…
Боголюбов поднялся.
– Жаль, что завтра мне надо будет снова ехать.
Они прибрали со стола. Свет погасили, спать легли. Но не спалось. Разговорам не было конца… Крупные капли стучали в стекло; задождило; поначалу робко, тихо, а потом всё громче – словно кто-то казанками по стеклу стучал, на ночлег просился. И шторм разыгрался не шуточный. За избою волны рушились на берег, точно под корень срубленные сосны. Стены дома, половицы, посуда в шкафу – всё подрагивало… В шуме ветра и воды мерещились людские голоса, хохот филина в тайге, волчий вой.