Николай Гаврилов – Разорвать тишину (страница 33)

За спиной жены церковного старосты молча стояли прихожане. Отец Александр понимал, что слова властной женщины выражали не только ее мнение, и были благоразумны. Но между благоразумием и правдой часто лежит непроходимая пропасть. Вчера, может быть, в тот самый момент, когда Зинаида отказывала в хлебе беременной крестьянке, его позвали исповедовать умирающего от голода старика. Видно, старик ослабел еще в дороге. Пользуясь его беззащитностью, более приспособленные к выживанию в экстремальных условиях, бездомные отнимали у него в эшелоне пайковый хлеб и селедку, и забрали всю теплую одежду. Глаза у старика были прозрачные, слезящиеся, чистые, как небо, и было в этих глазах столько невысказанной боли, что у священника, все пропускающего через себя, начали дрожать руки. Эти глаза были кругом, по дороге обратно отец Александр повсюду видел следы начавшегося голода, он видел, как в котелках варится кора деревьев, видел охапки срезанного камыша и, замечая, как на его старенькую рясу и медный крест смотрят сидящие у костров дети, спотыкался под их взглядами.

Узнав о находке, поселенцы со всей фактории соберутся под стенами недостроенной часовни. Люди будут просить, плакать, умолять. И нельзя за заботой о завтрашнем дне отворачиваться от тех, кому ты сегодня в силах помочь. Иначе, зачем они здесь? Завтра будет завтра. Когда оно наступит, тогда и будем решать — как нам жить и как умирать. Ведь, кто знает, может, в образе какой-нибудь голодной крестьянки к ним обратится сама Матерь Божья…

Муку начали раздавать сразу после утренней молитвы. Новость мгновенно разлетелась по всей гряде, и уже через несколько минут возле часовни чернела огромная толпа. Возле открытого мешка стоял Трофим, плотный плечистый мужик в ватнике с испачканной мукой русой бородой, и без остановки кружкой насыпал перемолотую рожь в протянутые шапки или просто в ладони. Накрапывал дождь, толпа колыхалась, напирала. Еще не раздали и половины первого мешка, а прихожанам уже было ясно, что удержать ситуацию под контролем у них не получится, и доброе дело может превратиться во что-то страшное.

Так оно и произошло.

Началось все с блатных. Они подошли к часовне с двух сторон, и тем, кто видел их лица, мгновенно стало понятно, что никаких спектаклей на тему лагерных законов больше не будет. Три мешка муки в самый разгар голода — это очень серьезно, и уголовники убьют любого, кто встанет на их пути. От них почти физически пахло кровью. Расталкивая плечами толпу, они подошли к месту раздачи. Сразу стало тихо.

— Удивили вы нас своим аттракционом щедрости. Но хорошего понемногу. Где остальная мука? — негромко, но внушительно спросил Козырь, останавливаясь напротив отца Александра. Его пальцы незаметно сжимали в рукаве овчинного полушубка рукоятку ножа. Стоящая рядом со священником растерянная Зинаида успела заметить, что двое других уголовников зашли за спину Трофима.

— Предлагаю разойтись миром. Вы отдаете нам два мешка, а остальное можете раздавать дальше. Что скажешь, поп? — не обращая внимания на молчание батюшки, продолжил вожак блатных. По его напряженному лицу было видно, что отказ или согласие верующих его мало волнует, а вот притихшая толпа за спиной заставляет опасаться выхода ситуации из-под контроля.

Когда опытные дрессировщики воспитывают какого-нибудь дикого зверя, они стараются в самом раннем возрасте бить его плетью как можно сильнее, чтобы страх перед своим воспитателем вошел глубоко в подсознание и оставался там навсегда. В этом и есть секрет дрессировки. Сейчас толпа молчала, слушала.

— Встаньте в очередь. Муки вы получите столько же, сколько все, — неожиданно спокойно ответил священник, без всякого страха смотря прямо в глаза уголовника из-под своих густых седых бровей.

В жизни каждого человека наступают моменты, когда на поверхность выходит то главное, что составляет нашу настоящую сущность, скрытую в обычной суете притяжения земли. Всегда кроткий, тихий, беззащитный в своем стремлении идеализировать мир и людей батюшка, которого из-за его доброты, и обманывать-то было как-то неинтересно, вдруг показался толпящимся вокруг ссыльным совершенно незнакомым человеком.

Седой старик в потрепанной рясе как будто вырос вверх и вширь, и твердости в нем чувствовалось намного больше, чем у всех блатных вместе взятых. Странно, но сейчас ему было очень легко, потому что впервые за время отказа от паспортов, пожилой священник не боялся совершить ошибку.

— Где мука? — сквозь зубы прошипел Козырь и рывком схватил его за воротник выцветшей рясы. Дальнейшее происходило для прихожан как во сне.

Раздающий муку Трофим отбросил кружку в сторону и, побледнев как полотно, словно урки осмелились прикоснуться не к человеку, а к чему-то святому, медленно сделал шаг вперед. В то же мгновение на него молча, как волк, метнулся плотный кряжистый уголовник, и они завалились на землю, покатившись по грязи и лужам. Схватка была недолгой. Уголовник крепко зажал голову вырывающегося прихожанина, а второй рукой, всей пятерней, облепил его лицо. Узловатые пальцы полезли в рот, разрывая губы, Трофим мычал, изгибался, перебирал ногами, из его широко раскрытого рта текла слюна и кровь.

В какой-то момент борьбы уголовник вытащил пальцы из-под разорванных десен и всей рукой полез в зажмуренные до предела глаза жертвы.

— Батю… — хрипел, выгибаясь, верующий, как будто забыв о себе, спешил сказать что-то самое главное на свете: — Батюшку не трогайте… А…аа…

Уголовник с изъеденным оспой лицом не слушал, напрягался, сопел, давил. Его пальцы выдавливали глазные яблоки, боль стала невыносимой, и Трофим уже ничего не говорил, а только кричал через равные промежутки.

В нашем искаженном мире иногда за добро приходится платить больше, чем за зло. В ту самую секунду, как над часовней разнеслись крики Трофима, к священнику неожиданно подскочил какой-то растрепанный человек и, отпихнув Козыря в сторону, с силой схватил отца Александра за грудки. Мужик был не из уголовников, спутанная борода и ватник выдавали в нем крестьянина, у которого еще от отцов в красном углу хаты стояла накрытая рушником икона. Он был один из тех, кто еще несколько минут назад, переминаясь, стоял в очереди и терпеливо ждал от верующих свою горсть муки. Тем страннее был его поступок.

— Ну и где Бог твой?! Где?! — захлебываясь совершенно непонятной ненавистью, кричал он прямо в лицо священника, и в его словах было все — и высылка, и затерянная туманная долина, и несбывшиеся надежды слабого человека со слабой верой. — Бросил нас Бог!!! А зачем тогда ты здесь?! — ревел он, брызгая слюной. — Нету Его, ничего нет! Пусто! Где Он?!..

Седая голова старика моталась от рывков. Мужик кричал как одержимый, лицо его было дико искажено, словно и не человек это кричал вовсе, а с непередаваемой тоской и яростью выл в небо какой-то древний зверь, выбравшийся из вечной тьмы в маске из плоти и крови.

— Во мне. И надо мной, — указывая глазами в небо, чуть слышно ответил отец Александр. Мужик взвизгнул. В следующее мгновение он выхватил из кармана ватника сапожный нож и стал бить им и кромсать священника, попадая заточенным лезвием в грудь, живот, в руки, которые старик поднимал, инстинктивно защищаясь от ударов. Один из ударов попал батюшке в шею, и седая борода моментально стала красной. Толпа ахнула. Еще через секунду отец Александр упал на землю, закрывая порезанными руками голову, а добровольный помощник блатных, не останавливаясь, бил его липким от крови ножом куда попало.

Это была одна часть трагедии, вторая разыгрывалась всего в нескольких метрах, и никак не могла закончиться.

— Батюшку не трогайте… — хрипел на земле Трофим, вырываясь из рук уголовника с изъеденным оспой лицом. Блатные, сами немного растерянные неожиданной расправой над священником, наконец спохватились. К борющимся тут же бросились еще двое, Трофима придавили коленом, один сел на его ноги, а второй быстро снял с себя брючный ремень и старался набросить его на шею хрипящего прихожанина.

— Голову, голову ему поднимите, — кричал он, мгновенно став красным от усилий.

Чтобы задушить человека надо долго повозиться. Заступившегося за своего духовника, Трофима убивали несколько минут, и замершей толпе эти минуты показались вечностью. Ремень затянули, багровые от лопнувших сосудов глаза вылезли из орбит, кишечник и мочевой пузырь непроизвольно опорожнились, из разорванных губ текла розовая слюна, а он все еще дергал ногами, хрипел, и все пытался сказать, чтобы они пощадили батюшку, батюшку пощадили, ведь он за свою долгую жизнь делал людям только добро. Но стянутое ремнем горло не пропускало слова наружу, превращая их в громкий хрип.

Трофима убивали на страх остальным. Еще живого, его подтащили к горящему рядом костру и сунули головой в огонь. Над отступившей толпой пронесся вздох, многие, не выдержав, опустили глаза, кто-то торопливо выбрался толпы и отбежал в сторону. Ноги Трофима мелко тряслись, скрюченные пальцы скребли по земле, но уголовники втроем продолжали прижимать его лицом к углям, пока им самим не обожгло руки, а ватник на его спине не начал тлеть и дымиться.

— Люди, да что же это делается?!.. — вдруг раздался над деревьями взвизгливый крик, и какая-то пожилая женщина интеллигентного вида, во сбившимся на затылок белом платке, принялась расталкивать молчаливую стену людей, пробиваясь к месту расправы. — Изверги!.. Мужчины, да что же вы стоите и смотрите?! Сделайте что-нибудь! Вы же мужчины!..