Николай Гаврилов – Разорвать тишину (страница 10)

— Гражданка Измайлова явилась? Заходите.

Бывает некое человеческое предчувствие, которое мелькнув искрой, исчезает темной змейкой, оставляя за собою мрачный и гнетущий след. Отчего сердце начинает стучать почему-то сильнее. Вот и сердце Веры билось все громче и громче. Она встала и, прижимая ридикюль к груди, шагнула в кабинет.

В тот же момент Алексей, с нетерпением вышагивающий по крыльцу, выбросил в урну недокуренную папиросу и, стукнув дверью, решительно подошел к дежурному.

— Подскажите, как мне попасть к товарищу… — начал он мучительно стараясь вспомнить фамилию, указанную на повестке, — к товарищу Приходько.

— По какому вопросу? — равнодушно спросил дежурный, откладывая в сторону газету.

Алексей на мгновение замялся. Врать не хотелось, но не скажешь же этому постовому: «Ваш Приходько вызвал мою супругу, скорее всего по жалобе жилтоварищества, а жена у меня неземная, не надо ее волновать, поговорите лучше со мной…» Нет, так отвечать не годилось.

— По личному, — бухнул он, внутренне морщась от ситуации.

— По личному, — медленно протянул дежурный, с головы до ног рассматривая Алексея. Очевидно, ему было скучно. — Минуточку, — он снял трубку телефона и набрал на диске короткий номер. — Товарищ Приходько, к вам тут гражданин… — милиционер прикрыл трубку рукой и вопросительно посмотрел на Алексея. Злясь на себя, Алексей назвал свою фамилию, — гражданин Измайлов просится… Да… Говорит — по личному… Понял… — постовой положил трубку и многозначительно посмотрел на Алексея.

— Проходите. Восьмой кабинет.

В тесном прокуренном кабинете с крашенными стенами, кроме сидящей на стуле Веры, находилось сразу двое сотрудников. Возле окна стоял подвижный черноглазый молодой человек в пиджаке и белой рубашке, с отложенным на лацканы воротником. Не стесняясь присутствия женщины, он курил папиросу, стряхивая пепел прямо в открытую форточку.

Чуть дальше, возле стены с разноцветными плакатами, за заваленным папками столом сидел плотный краснощекий мужчина в форме. Не обращая внимания на посетителей, он что-то писал, часто обмакивая перо в чернильницу. По кабинету пластами плавал сизый дым, в дверь постоянно заглядывали люди, звенели спаренные телефоны, под самым потолком приглушенно звучал динамик. С первого взгляда было понятно, что здесь работают исполнители, а не те, кто принимает решения.

— А, гражданин Измайлов, — немного иронично произнес черноглазый у окна. — Проходите, раз пришли.

Алексей быстро посмотрел на Веру и замер на пороге. За долгие годы совместной жизни он видел самые разные выражения лица своей жены, но такого, как сейчас, он не видел никогда. На стуле посреди кабинета сидела пустая, раздавленная оболочка прежней Веры, а сама Вера была где угодно, только не здесь. Красиво повязанный шарф съехал куда-то в сторону, пустой взгляд уперся в пол, плечи поникли. Лишь руки, сжимая, комкая, разглаживая и снова сжимая носовой платок, подвали признаки жизни.

— Вер, что случилось? — тихо спросил он жену, не замечая милиционеров.

— Гражданка Измайлова, в девичестве Соболевская, на основании директивы облисполкома от двадцатого февраля сего года подлежит административной высылке. Место высылки — Иркутская область, — вместо Веры, чеканя каждое слово, ответил черноглазый. Похоже, ему нравилась его работа.

— Почему? — еще тише спросил Измайлов и расстегнул верхнюю пуговицу пальто. Слова черноглазого ушли куда-то в сторону, Алексей еще ничего не понимал, кроме того, что его жене, родному человеку сейчас плохо. Дышать стало трудно, во рту почему-то появился металлический привкус.

— Почему? — почти весело переспросил молодой человек. — Не почему, а за что! Гражданка Измайлова является ближайшей родственницей Михаила Соболевского, осужденного к десяти годам лишения свободы по статье — вредительство. От брата своего она не отказывается, а значит, разделяет его взгляды и подлежит высылке как чуждый Советской власти элемент, — он закрыл форточку, прошелся по кабинету и вплотную стал перед Верой, смотря на нее сверху вниз. — Объясните ей это как муж, а то она, похоже, оглохла…

— Да вы не волнуйтесь так, граждане, — пробасил вдруг краснощекий, не отрываясь от бумаг.

— Это же не каторга. По закону высланные сами имеют право выбирать себе место жительства. В пределах области, конечно. Будет жить, как жила, только что надо будет отмечаться в местном ГПУ. И время вам дают — вещи собрать. В деревнях вон за два часа до эшелона предупреждают. У вас свои обстоятельства — семья…

Вера вдруг встрепенулась. На ее щеках проступила слабая краска.

— Что семья? — не узнавая своего голоса, спросил Алексей. Он так и не осознал услышанное. Больше всего на свете ему хотелось взять жену за руку и увести из этого кабинета, от упивающегося своей властью черноглазого, от дыма, зеленых крашенных стен и звонящих телефонов. Увести и спрятать от того будущего, которое зачем-то придумали для нее чужие, незнакомые люди.

— Советская власть дает членам семьи право выбора, — нетерпеливо пояснил черноглазый. — Гражданка Измайлова! Дома будете переживать, давайте, расписывайтесь, что предупреждены о высылке. Мне работать надо, думаете, вы одна такая впечатлительная…

— Вы сами решаете, — продолжил мужчина за столом. — Формально, семья тоже попадает под директиву о высылке. Но ведь можно и развестись, — он поднял голову и впервые за это время посмотрел на Алексея. В его маленьких глазах мелькнуло понимание. — Сейчас это быстро, прямо отсюда зашли в ЗАГС, и все. В таком случае ребенок остается с отцом.

— Измайлова! Расписывайтесь, — рявкнул черноглазый.

Вера посмотрела на него пустыми глазами, встала, подошла к столу и несколько раз расписалась там, где ей указали. Черноглазый сунул бумаги в тонкую папку, а папку, звякнув ключами, демонстративно спрятал в сейф.

— Двадцать третьего марта вам надлежит явиться с вещами на сборный пункт, по адресу: Ляховская пять, — закончил он официальным тоном. — За неявку, а равно за попытку скрыться, вы будете привлечены к уголовной ответственности. Если ваш супруг разведется с вами, он должен уведомить меня не позднее, как за двенадцать часов до указанной даты. Если он этого не сделает, то тоже подлежит высылке. В таком случае ребенок, как лицо несовершеннолетнее, уезжает вместе с родителями. Отсюда вы будете отправлены в Тобольск, а там вам выдадут проездные документы до Иркутска. Все ясно?

— Разведитесь. Не ломайте судьбу себе и пацану, — тихо сказал краснощекий Алексею и снова уткнулся в бумаги.

Дернув щекой, Алексей шагнул к Вере, подвязал на ее воротнике съехавший шарф, зачем-то поправил челку под беретом, затем взял ее ладонь в свою и повел из кабинета. Вера покорно шла рядом.

Плохо, когда женщину выгоняют из дома. Привычный мир рушится, разлетается в пыль, а на смену приходит пустота — огромная, всепожирающая дыра, которая поглощает целиком и не оставляет ничего, даже боли. Очень трудно пробовать начинать жить сначала. Проходят одна за другой полосы безысходного отчаяния, оживает сердце, дрожат губы, и в глазах появляются слезы.

Но это хорошо. Слез не надо бояться. Вместе со слезами уходит безысходность. Мир окрашивается новыми цветами, и появляются силы на новую веру в чудо. Таков человек и поныне.

Плачь, Вера, плачь. Потеря дома — это еще не самое страшное…

— Мы поедем вместе с тобой, — неожиданно, очень ровным голосом сказал Алексей, не отпуская руку жены. Они стояли на трамвайной остановке, кругом толпился народ, но они ничего не замечали.

— Не сходи с ума, — еле слышно ответила Вера и впервые заплакала.

Два дня до назначенного срока то сжимались, то растягивались в вечность. Между прошлым и будущим образовалась гигантская пропасть. Все, что волновало еще вчера, уходило безвозвратно. Впереди, в глухих туманах, лежало неведомое будущее. Для Саньки отсчет нового времени начался, когда он, взъерошенный, вспотевший, весь в снегу, на минутку заскочил домой сбросить ранец.

В прихожей сильно пахло лекарствами. Мамино светлое бежевое пальто, которое обычно покоилось на деревянных плечиках, сейчас, бросаясь в глаза, лежало на спинке стула, свисая на пол. Возле стойки с обувью валялся второпях сброшенный шарф. Удивленный непривычным беспорядком, Санька быстро скинул мокрые ботинки, пробежал пустую гостиную и заглянул в спальню.

В спальне стояла полная тишина. Было слышно, как за окном с соседского подоконника сорвалась вниз тяжелая шапка мокрого снега. Тикали часы. Мама лежала на застеленной кровати, отвернувшись лицом к стене, и неподвижно смотрела в какую-то точку на сиреневом узоре обоев. Рядом, в ее ногах, так и не сняв пальто, молча сидел бледный, расстроенный папа. Ничего не понимая, Санька засопел и затоптался на месте.

— Александр, есть разговор, — не глядя на него, сказал отец, и словно пресекая возможные возражения, накрыл мамино плечо своей ладонью.

За свою коротенькую жизнь Санька успел понять, — если к нему обращаются как ко взрослому, значит, он что-то натворил. Но на этот раз разговор пошел о другом.

— Хочешь уехать отсюда далеко-далеко? — очень серьезно спросил папа.

— Леша… — одними губами шепнула Вера.

— Что Леша? Все уже решено. Далеко-далеко, а Санька?

— Леша… тебе место в госпитале обещали, — чуть слышно прошептала мама. По ее щекам вдруг быстро побежали слезы, и она спрятала лицо в подушку. Санька окончательно растерялся.