Николай Гарин-Михайловский – Детство Тёмы (страница 1)

Николай Георгиевич Гарин-Михайловский

Детство Тёмы

Вступительная статья Алексея Холикова

© В. Ф. Плевин, иллюстрации, 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 «Махаон»^®

«Нет выше счастья, как работать во славу своей Отчизны…»

Николай Георгиевич Гарин-Михайловский (1852–1906) – не совсем обычный писатель. Его жизнь полна удивительных событий. Родители были людьми весьма обеспеченными, а крёстным отцом стал не кто-нибудь, а император Николай I. В его царствование в России появилась первая железная дорога. И так уж сложилось, что вся жизнь императорского крестника была связана с этим изобретением века. Окончив Институт инженеров путей сообщения, Гарин-Михайловский строил мосты, тоннели, железные дороги. Именно он выбрал место для первого железнодорожного моста через Обь, создав условия для возникновения города Новосибирска.

Занятия литературой приходилось совмещать с бесконечными разъездами по стране. «Насколько мне известно, – вспоминает современник, – это был единственный русский писатель, по телеграфу писавший свои произведения». Так, работа над первой повестью «Детство Тёмы» началась на Урале. Поскольку у автора рос сын Георгий, которого в семье звали Гаря, произведение было подписано псевдонимом «Н. Гарин». Настоящая же фамилия писателя – Михайловский.

Повесть имела огромный успех. Мало кто из читателей сомневался, что автор и Тёма – это одно лицо. Многих, кто знал писателя лично, удивляли его необыкновенные глаза – крупные, голубые, слегка насмешливые, с почти детским взглядом. В нём действительно жил большой ребёнок. Однажды, рассказывает Корней Чуковский, он «устроил новогоднюю ёлку у себя в усадьбе для деревенских детей, увесил её игрушками, лакомствами, а когда дети вдоволь натешились ею, повалил её на пол и скомандовал: “Грабьте!”» Эта же страстность передалась Тёме. С одной стороны, он бесстрашный мальчик, который не побоялся вспрыгнуть на лошадь и, не помня себя от восторга, скомандовал Иоське: «Бей!»; или же, рискуя жизнью, спустился ночью в колодец, чтобы спасти любимицу Жучку. С другой стороны, характер у Тёмы ещё не окреп. Он боится правды и поэтому обманывает родителей, подделывает оценки и, сам того не желая, предаёт лучшего друга.

Но мы не осуждаем героя, а скорее сочувствуем ему. Вместе с ним переживаем неудачный день и поступление в гимназию; сперва проваливаем, а потом выдерживаем выпускные экзамены; собираемся удрать на пароходе в Америку; скорбим о потере близкого человека. Тёма трогает нас потому, что сам мучается раскаянием, старается заглянуть в себя и понять: «Отчего он всегда хочет так хорошо, а выходит всё так скверно и гадко?..»

«Детство Тёмы» служит ярким примером того, что настоящее воспитание невозможно без уважения к человеческому достоинству: «Если мы видим свои недостатки и если, замечая их, стараемся исправиться, то и ошибки наши уже являются источниками искупления. Сразу ничего не приходит. Всё достаётся тяжёлой борьбой в жизни». Автор повести много времени уделял воспитанию собственных детей. А было их у него, не считая приёмных, десять! По собственному опыту он знал, чем заинтересовать ребёнка. Не случайно история о Тёме читается на одном дыхании. После выхода первой повести появилось продолжение. Сначала – «Гимназисты», после – «Студенты». А над четвёртой частью, «Инженеры», автор работал до конца своих дней.

Несмотря на литературный успех, Гарин-Михайловский оставался «практиком этой жизни». В одном из писем он признался: «Свежий ветер, подвижная жизнь, смена впечатлений и работ – всё это моя обстановка, и я чувствую себя прекрасно». Писатель совершил кругосветное путешествие, участвовал в экспедиции по Северной Корее и записал около 100 корейских сказок. Максим Горький вспоминал о нём как об увлекательном собеседнике, который мог говорить о чём угодно: «…о предохранении ботвы и корнеплодов от вредителей, о способах борьбы с гниением шпал, о баббите, автоматических тормозах…» Однако лучше всех о Гарине-Михайловском сказал известный меценат и предприниматель Савва Мамонтов: «Талантлив был, во все стороны талантлив! Даже инженерскую тужурку свою талантливо носил».

I

Неудачный день

Маленький восьмилетний Тёма стоял над сломанным цветком и с ужасом вдумывался в безвыходность своего положения.

Всего несколько минут тому назад, как он, проснувшись, помолился Богу, напился чаю, причём съел с аппетитом два куска хлеба с маслом, одним словом – добросовестным образом исполнивши все лежавшие на нём обязанности, вышел через террасу в сад в самом весёлом, беззаботном расположении духа. В саду так хорошо было.

Он шёл по аккуратно расчищенным дорожкам сада, вдыхая в себя свежесть начинающегося летнего утра, и с наслаждением осматривался.

Вдруг… Его сердце от радости и наслаждения сильно забилось… Любимый папин цветок, над которым он столько возился, наконец расцвёл! Ещё вчера папа внимательно его осматривал и сказал, что раньше недели не будет цвести. И что это за роскошный, что это за прелестный цветок! Никогда никто, конечно, подобного не видал. Папа говорит, что когда герр[1] Готлиб (главный садовник ботанического сада) увидит, то у него слюнки потекут. Но самое большое счастье во всём этом, конечно, то, что никто другой, а именно он, Тёма, первый увидел, что цветок расцвёл. Он вбежит в столовую и крикнет во всё горло:

– Махровый расцвёл!

Папа бросит чай и с чубуком в руках, в своём военном вицмундире, сейчас же пройдёт в сад. Он, Тёма, будет бежать впереди и беспрестанно оглядываться: радуется ли папа?

Папа, наверное, сейчас же поедет к герру Готлибу, может, прикажет запрячь Гнедко, которого только что привели из деревни. Еремей (кучер, он же и дворник), высокий, одноглазый, добродушный и ленивый хохол[2], Еремей говорит, что Гнедко бегает так шибко, что ни одна лошадь в городе его не догонит. Еремей, конечно, знает это: он каждый день ездит на Гнедке верхом на водопой. И вот сегодня в первый раз запрягут Гнедко. Гнедко побежит скоро-скоро! Все погонятся за ним – куда! Гнедка и след простыл.

А вдруг папа и Тёму возьмёт с собой?! Какое счастие! Восторг переполняет маленькое сердце Тёмы. От мысли, что всё это счастие произошло от этого чудного, так неожиданно распустившегося цветка, в Тёме просыпается нежное чувство к цветку.

– Ми-и-ленький! – говорит он, приседая на корточки, и тянется к нему губами.

Его поза самая неудобная и неустойчивая. Он теряет равновесие, протягивает руки и…

Всё погибло! Боже мой, но как же это случилось?! Может быть, можно поправить? Ведь это случилось оттого, что он не удержался, упал. Если б он немножко, вот сюда, упёрся рукой, цветок остался бы целым. Ведь это одно мгновение, одна секунда… Постойте!.. Но время не стоит. Тёма чувствует, что его точно кружит что-то, что-то точно вырывает у него то, что хотел бы он удержать, и уносит на своих крыльях – уносит совершившийся факт, оставляя Тёму одного с ужасным сознанием непоправимости этого совершившегося факта. Какой резкой, острой чертой, какой страшной, неумолимой, беспощадной силой оторвало его вдруг сразу от всего!

Что из того, что так весело поют птички, что сквозь густую листву пробивается солнце, играя на мягкой земле весёлыми светлыми пятнышками, что беззаботная мошка ползёт по лепестку, вот остановилась, надувается, выпускает свои крылышки и собирается лететь куда-то, навстречу нежному, ясному дню?

Что из того, что когда-нибудь будет опять сверкать такое же весёлое утро, которое он не испортит, как сегодня? Тогда будет другой мальчик, счастливый, умный, довольный. Чтоб добраться до этого другого, надо пройти бездну, разделяющую его от этого другого, надо пережить что-то страшное, ужасное. О, что бы он дал, чтобы всё вдруг остановилось, чтобы всегда было это свежее, яркое утро, чтобы папа и мама всегда спали… Боже мой, отчего он такой несчастный? Отчего над ним тяготеет какой-то вечный неумолимый рок? Отчего он всегда хочет так хорошо, а выходит всё так скверно и гадко?.. О, как сильно, как глубоко старается он заглянуть в себя, постигнуть причину этого. Он хочет её понять, он будет строг и беспристрастен к себе… Он действительно дурной мальчик. Он виноват, и он должен искупить свою вину. Он заслужил наказание, и пусть его накажут. Что же делать? И он знает причину, он нашёл её! Всему виною его гадкие, скверные руки! Ведь он не хотел, руки сделали, и всегда руки. И он придёт к отцу и прямо скажет ему:

– Папа, зачем тебе сердиться даром, я знаю теперь хорошо, кто виноват, – мои руки. Отруби мне их, и я всегда буду добрый, хороший мальчик. Потому что я люблю и тебя, и маму, и всех люблю, а руки мои делают так, что я как будто никого не люблю. Мне ни капли их не жалко.

Мальчику кажется, что его доводы так убедительны, так чистосердечны и ясны, что они должны подействовать.

Но цветок по-прежнему лежит на земле… Время идёт… Вот отец, встающий раньше матери, покажется, увидит, всё сразу поймёт, загадочно посмотрит на сына и, ни слова не говоря, возьмёт его за руку и поведёт… Поведёт, чтоб не разбудить мать, не через террасу, а через парадный ход, прямо в свой кабинет. Затворится большая дверь, и он останется с глазу на глаз с ним.

Ах, какой он страшный, какое нехорошее у него лицо… И зачем он молчит, не говорит ничего?! Зачем он расстёгивает свой мундир?! Какой противный этот жёлтенький узенький ремешок, который виднеется в складке синих штанов его. Тёма стоит и, точно очарованный, впился в этот ремешок. Зачем же он стоит? Он свободен, его никто не держит, он может убежать… Никуда он не убежит. Он будет мучительно-тоскливо ждать. Отец не спеша снимет этот гадкий ремешок, сложит вдвое, посмотрит на сына; лицо отца нальётся кровью, и почувствует, бесконечно сильно почувствует мальчик, что самый близкий ему человек может быть страшным и чужим, что к человеку, которого он должен и хотел бы только любить до обожания, он может питать и ненависть, и страх, и животный ужас, когда прикоснутся к его щекам мягкие, тёплые ляжки отца, в которых зажмётся голова мальчика.