Николай Есауленко – СОНМ. КНИГА ПЕРВАЯ: "ХОР МЁРТВЫХ" (страница 2)

Те самые, о которых рассказывали легенды. Те, что должны были защищать смертных от демонов. Те, что сидели в своих горах и не вмешивались в дела обычных людей.

Они убили его город.

Он понял это сразу, без доказательств. Понял по тому, как они шли — не как спасатели, опоздавшие к беде, а как инспекторы, проверяющие качество работы. По тому, как один из них остановился у тела Марты, наклонился, потрогал чёрную струйку на её лице и что-то сказал товарищу. Тот кивнул, делая пометку в свитке.

— Собрали чисто, — донёсся обрывок фразы. — Урожай хороший.

Урожай.

Они говорили об этом как об урожае.

Он поднялся с сеновала.

Вилы стояли у стены. Старые, с одним обломанным зубом. Он взял их. Руки не дрожали. Внутри была не ярость — что-то другое. Холодная, спокойная пустота. Десять тысяч голосов молчали, но он чувствовал их внимание. Они смотрели его глазами.

Он пошёл к практикам.

Первый удар пришёлся в спину тому, что с прибором.

Вилы вошли в плоть с влажным хрустом — совсем как в тюк с сеном, только горячее и мягче. Металлический диск выпал из руки практика, покатился по булыжникам, стрелка бешено завращалась. Практик закричал — тонко, пронзительно, как заяц в силке. Он упал на колени, пытаясь вытащить вилы из спины. Пальцы скребли по деревянной рукояти, ломали ногти. Зуб застрял между рёбер. Кровь хлынула на серый балахон, делая его чёрным.

— Какого... — начал второй, оборачиваясь.

Герой не дал ему договорить. Прыгнул, вцепился руками в горло. Они покатились по земле — он, босой, в испачканной рубахе, и практик в сером балахоне, который забыл обо всех своих техниках и просто пытался отодрать его пальцы от своего горла.

Практик был силён. Его тело было укреплено ци, он мог бы убить крестьянина одним ударом. Но он не ожидал. Не ожидал, что жертва даст сдачи. Не ожидал, что смертный посмеет.

Пальцы героя сомкнулись на горле врага. Он чувствовал, как под кожей ходят хрящи, как бьётся жилка, как напрягаются мышцы. Практик хрипел, выкатив глаза. Изо рта пошла пена — розовая, кровавая. Герой давил. Сильнее. Ещё сильнее. Хруст. Кадык провалился под пальцами. Практик задёргался в последний раз и затих.

Герой встал.

Двое убиты. Осталось трое.

Он поднял глаза. Оставшиеся трое смотрели на него. Не нападали. Не убегали. Просто стояли и смотрели.

Тот, что стоял в центре — выше других, шире в плечах, — скрестил руки на груди.

— Закончил? — спросил он. Голос был спокойным, почти равнодушным. — Или ещё кого-нибудь убьёшь?

Герой бросился на него.

Практик поднял руку.

Мир вспыхнул болью.

Он очнулся на земле.

Тело не слушалось. Каждая мышца горела, как будто его окунули в кипяток, а потом отбили молотом. Из носа текла кровь, из ушей тоже. Перед глазами плыли цветные пятна. Он попытался пошевелиться — не смог.

Практики стояли над ним. Трое серых балахонов. Трое капюшонов. Лиц не разглядеть — только тени и блеск глаз.

— У этого нет метки, — сказал один. — Почему он жив?

— Пропустили, — ответил другой. — Бывает. Добить?

— Подожди.

Третий голос. Глубокий, спокойный. Не тот, что говорил раньше — этот звучал иначе. Властно. Так говорят те, кто привык отдавать приказы.

Он лежал и смотрел в серое небо. Где-то на периферии зрения кружили птицы. Скоро они спустятся в город. Скоро начнётся пир.

— Значит, так, — сказал спокойный голос. — Берём с собой.

— Что? — переспросил первый. — Зачем?

— Затем, что он выжил. Затем, что он голыми руками убил двоих. Ты знаешь хоть одного смертного, который способен на такое после «Жатвы»?

Молчание.

— Вот именно. Я хочу знать, почему он жив.

— А город?

— Город закончен. Собрали чисто. Доложишь Координатору, что урожай хороший, но требуется контроль качества. И скажи... — голос помедлил. — Скажи, что у нас аномалия.

Чьи-то руки подняли его с земли. Грубо, без заботы. Кандалы защёлкнулись на запястьях. Ошейник сомкнулся на шее — холодный металл, пахнущий старым железом и чем-то ещё. Кровью, может быть.

Он попытался заговорить. Губы не слушались. Во рту был вкус крови и желчи. Один зуб шатался.

— Сестра... — выдавил он. — Там... на сеновале...

Никто не ответил.

Его тащили по улице — прочь от сеновала, прочь от колодца, прочь от мёртвого города. Мимо домов с распахнутыми дверями. Мимо тела травницы Марты. Мимо старосты, кланяющегося невидимому богу. Мимо кузнеца, застывшего с протянутой рукой.

Он не мог повернуть голову. Но он чувствовал — Сонм внутри него смотрит. Десять тысяч пар глаз. Десять тысяч душ, запертых между жизнью и смертью.

Они запоминали.

Мы запомним, — сказали они без слов. — Мы запомним каждого. Мы запомним всё.

Герой закрыл глаза и позволил тьме поглотить себя.

Он шёл по мёртвому городу. Улицы были пусты, но он знал — в каждом доме, в каждой постели лежат они. Те, кто не проснулся. Те, кто остался здесь навсегда.

Он шёл к сеновалу. Знал, что найдёт там.

Лира сидела на соломе, обхватив колени руками. Ей было восемь. Волосы разметались по плечам. На щеке — застывшая чёрная струйка.

— Ты обещал вернуться, — сказала она.

— Я вернусь, — ответил он. — Клянусь. Я заберу тебя отсюда.

— Мы подождём.

Она подняла глаза. И он увидел, что за ней стоят другие. Тысячи. Десятки тысяч. Они заполняли улицу, стояли на крышах, выглядывали из окон. Все, кого он знал. Все, кого не знал. Весь город.

— Мы подождём, — сказали они хором. — Но ты не забудь.

— Я не забуду, — ответил он.

Лира улыбнулась. И город исчез.

Он открыл глаза.

Над головой плыли серые облака. Где-то далеко каркали вороны. Телега, в которой его везли, подпрыгивала на ухабах. Кандалы впивались в запястья.

Он лежал и смотрел в небо.

Месть не была вопросом эмоций. Это была цель. Холодная, ясная, неизбежная. Так солнце встаёт по утрам. Так вода течёт вниз. Это не вопрос желания. Это вопрос времени.

— Я не забуду, — прошептал он.

Сонм внутри молчал. Но он знал — они слышат.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».