Николай Ершов – Вера, Надежда, Любовь (страница 13)

Комната, которую она занимала в коммунальной квартире, показалась Саше пустой. Пуста она была как-то по-особому, не от бедности. Нарочно сделано, чтобы казалась пустой, хотя все необходимое в этой комнате было.

Разговор состоялся обыкновенный. Как обычно: «Извините, не прибрано». Как обычно: «Что вы, что вы! Не беспокойтесь». Потом хозяйка предложила чай. Гость долго ломался, а пока ломался, чай, слава богу, был готов и стоял перед ним на столе.

Говорила по-прежнему одна она и по-прежнему обо всем сразу. На рынке издалека она показалась ему жар-птицей. А обнаружилось, что это милая, но довольно-таки пустопорожняя болтушка. Саша окончательно в таком мнении утвердился. Он даже успел за этот час-полтора привыкнуть к ней так, словно они были знакомы с детства. Все это было забавно и совершенно в духе того веселого лоботрясничанья, в котором герой наш вынужденно пребывал. После пятой чашки он заметно осмелел и уместился на тахте в позе, благоприятствующей пищеварению. С тахты, кроме того, был виден будильник: Саша боялся опоздать.

Вдруг она перестала болтать и заинтересовалась гостем. Это было очень некстати. Это создавало досадное неудобство для него, так хорошо устроившегося после пяти чашек чая с пирогом. Хозяйка, видимо, сообразила, что пора, мол, перестать трещать о пустяках и для приличия хотя бы поинтересоваться гостем. Само по себе это делало ей честь. Но хорошо бы она проявила догадливость еще большую — не донимала бы человека расспросами. Саша решил, что порядка ради он сообщит ей свои анкетные данные, и прерванное блаженство возобновится.

Вышло все не так. Он рассказал ей о себе все важное, включая сто рублей в счет подъемных. Он сделал это охотно — к удивлению самого же себя. Уже потом, через много лет, он записал свое наблюдение: никогда — ни до, ни после этого — он не встречал человека, который мог бы слушать людей так, как слушала эта женщина. Новое качество было в ней так же неожиданно, как и сама ее болтливость. Ведь болтливые люди не бывают внимательны. Для этого они слишком поверхностны и непостоянны либо заняты только собой. Умение слушать — признак врожденного благородства. В этой способности нагляднее, нежели в чем ином, обнаруживается глубина души человека, зоркость его ума и непременная при этом доброта.

Позже он узнал, что именно такова была эта женщина с волосами из жестокого романса. А пока, дивясь новой перемене в ней, он рассказал, кто он таков, а она слушала, как умела слушать только она одна. Здесь не одно только было внимание. Живую мысль она схватывала на лету. Но многое ей не нравилось, она опускала глаза. Она простодушно радовалась Сашиным удачам, хотя чаще его жалела. Тетку его она возненавидела — это видно было. А над глупостью она посмеивалась тайно, про себя. Людей, про которых рассказывалось, она видела по-своему и отчетливо настолько, что их физиономии каким-то непостижимым образом отпечатывались на ее лице. Она их как бы изображала, сама того не желая. И при этом — ни слова. Живость лица и молчание. Это тоже странно было немного и немного беспокойно. Хотелось, чтобы она уже высказалась наконец. Желая вызвать ее на это, он рассказывал все больше, все подробней. А она молчала.

Наконец она сказала без всякой связи:

— Если вы философ, вы должны разбираться в часах.

Философ? А если и так, то почему он должен разбираться в часах?

— Почему? — спросил он.

— Спиноза был часовщик.

Странная женщина! Во-первых, Спиноза был не часовщик, он шлифовал оптические стекла. А во-вторых… Вот логика!

Но она засмеялась, и Саша понял, что это была шутка. Тем не менее будильник она переставила с этажерки на стол — все-таки о часах она заговорила не зря. Этот будильник у нее совсем испортился. Он звонит не тогда, когда нужно ей, а когда это вздумается ему самому, будильнику. Из-за этого она опаздывает на службу. Может, Саша попытается что-нибудь сделать? Она очень его просит. Ей сейчас нужно сходить — тут недалеко, а он за это время сделает для нее доброе дело.

Саша долго смотрел на закрывшуюся дверь. Черт знает что! Да она просто его эксплуатирует! То до автобуса ей помоги, то до дома. Теперь чини ей этот дурацкий будильник. Он встал, чтобы тоже уйти, но подумал, как бы из этого не вышло чего нехорошего. Вдруг она аферистка какая-нибудь? Скажет, что обворовали квартиру. Поди потом доказывай!

Он сел к столу и принялся разбирать будильник перочинным ножом. В будильнике Саша ничего не понял. Он возился долго, но достиг лишь того, что часы и вовсе остановились. Тогда чувство исследователя овладело им, он стал анализировать. Вот от пружины, причины движения, энергия передается на шестерню, на другие шестерни. В чем состоит гармония механизма и где тут может быть нарушение? Сосредоточенное и долгое усилие привело его в знакомое состояние, когда он мог бы вот так просидеть сутки.

Вдруг он вспомнил, что стрелка остановилась на восьми минутах одиннадцатого. Сколько времени прошло после того? Может, час, может, больше. Фаины все не было. Саша схватил свой мешок и, оставив на столе распотрошенный будильник, вышел в коридор. Разом, как по команде, приотворились двери соседей: здесь держали ухо востро. Повозившись с замком, Саша вышел на лестницу и сбежал вниз. Ему посчастливилось вскочить на ходу в трамвай.

На сборный пункт он не опоздал. Случилось другое, худшее. Вербовщик, веселый человек, сказал, что Саша не поедет. Минут двадцать назад тут была его сестра, женщина красивая, но рыжая… Дело едва не дошло до скандала. Она стала упрекать контору оргнабора в том, что тут совращают неопытных, вырывают из семьи ребят, положила на стол сотню, выданную Саше в счет подъемных, и потребовала назад его паспорт. По-человечески разговаривать с нею было невозможно. Пришлось уступить.

Саша пришел в бешенство. Так вон что она задумала! Ну нет, голубушка! Даром тебе это не пройдет!

Он застал ее дома. На стук Фаина отворила сама: знала, что он придет. Саша опять протопал по полутемному коридору, и опять разом, как по команде, приоткрылись двери соседей. В ее комнату он вошел с решимостью человека, намеренного сию же минуту разнести ко всем чертям сами эти стены, испепелить все вместе с будильником, пирогом и с ее медными волосами.

Фаина сделала шаг назад, как бы ожидая удара, опрокинула стул и попятилась дальше, пока не прижалась к стене. Вид ее выражал мольбу. Саша почувствовал, как внутри у него шевельнулась неуместная, непозволительная жалость. Разъяренный не столько уже на Фаину, сколько на себя самого за эту жалость, он заорал что было сил. Он кричал, что она его предала. Это подлость — так бесцеремонно распоряжаться чужой судьбой. Почему она присвоила себе это право? Кто она такая?

— Отдай паспорт! — гаркнул он.

Фаина положила паспорт на стол и отступила назад к стене. Паспорт она держала на груди за лифом. Серая книжечка была тепла и уже пахла ее духами. Внутри у него опять все колыхнулось. Но это была не жалость, а чувство другое, до того ему не знакомое. Оно охватывало разом, как жар. Вместе с жалостью к этой испуганной и такой перед ним виноватой женщине новое чувство составляло какое-то сумасшествие. Это было так ново и так сильно, что Саша испугался. Он сел и закрыл лицо руками.

Фаина поняла это как отчаяние. Она стала его просить, стала умолять, чтобы он не отчаивался так сильно, потому что она не может на это смотреть. Конечно, ее вина немалая. Но она должна была поступить только так. Не надо ездить в Заполярье. Рассказывают, как один человек там погиб. Зимой, полярной ночью, он вышел в пургу и заблудился тут же, в десяти шагах от дома. Конечно, несчастье может постигнуть и в тропиках, нельзя угадать, где тебя ждет беда. Но все же это страшнее всего — заблудиться во тьме. Это самое жуткое. Ну, что бы не переждать немного? Будет набор в какое-нибудь другое место, и тогда можно поехать. Ведь много всяких наборов…

Он встал и прошелся из угла в угол, чтобы подавить в себе бурю. Желая его утешить, Фаина подошла и (глупая женщина!) обняла его. На минуту близко от себя, гибельно близко он почувствовал ее грудь, ее живот и эти медные волосы, которые так удивили его утром. Он ее оттолкнул.

— Глупости бабские! Мне девятнадцатый год, я не мальчик! А на вид мне дают двадцать пять! Я трубы гну об коленку. Могу бочку огурцов прикатить на шестой этаж. Я в гнилой колодезь лазал, на кладбище ночевал. А вы хотите нагнать на меня страху! Разводите тут свои сопливые нежности!

По совести говоря, бочку он выдумал тут же на ходу. Почему с огурцами? И для чего ее катить на шестой этаж? С кладбищем тоже было не совсем так. Но ему очень важно было убедить себя в силе и мужской независимости, чтобы она не думала, будто он лишен всякой власти над собой и потому с ним можно делать что вздумается.

Но она и не думала так — вот ведь что! Она хотела верить и верила, что он действительно мужественный человек. Саша понимал, что ломится в открытую дверь. Но другого пути не находилось. Остановиться он уже не мог. Он кричал:

— Какая добрая тетя — пожалела сиротку! А не подумала, где я буду дожидаться этого другого набора? И что я буду есть? — Он бросил ей сторублевку вместо той, которую она отдала вербовщику. — Или, по-вашему, назад к тетке?