Николай Ермаков – Утро под Катовице. Книга 2 (страница 10)

Утром четырнадцатого июня Безруков, как всегда заехал за мной и, после того как я занял место рядом с Пастуховой, сунул мне в руки «Правду»:

— На, смотри, войны не будет!

Я, демонстрируя заинтересованность, взял газету и посмотрел на первую страницу. Сообщение ТАСС было на своем законном месте, и, перечитав его, я отложил газету.

— Ну, видишь Андрей, получается все твои логические выкладки оказались ошибочными! — это уже Сухарев подключился к обсуждению. Я ведь во время совместных поездок многократно говорил о том, что вероятность нападения Германии на СССР довольно высока, апеллируя к ранним высказываниям Гитлера о жизненном пространстве и экономическим потребностям немецкой экономики. Мои оппоненты давили на то, что у нас с Гитлером договор о ненападении, в советской прессе нет никаких упоминаний об опасности, а Германия находится в состоянии войны с Англией и будет избегать войны на два фронта.

— В этом сообщении не сказано, что войны не будет, — я разом категорично отмел все доводы оппонентов.

— Да ты хоть прочитал, что там написано?! — возмутился Сухарев.

— Очень внимательно прочитал и вот что я вам скажу: такие сообщения должны публиковаться обоими сторонами в форме совместных заявлений. А когда одна сторона стягивает войска к границе, о чем, кстати, написано в тексте и при этом никак не реагирует на подобное заявление, становится очевидно, что ситуация очень и очень опасная.

— Ну-ка дай сюда, — Сухарев схватил протянутую мной газету, впился глазами в текст заявления и через пару минут выругался, — Твою ж мать, как я сам-то не увидел?!

— О господи! — со слезами в голосе простонала Пастухова рядом со мной, — Что же теперь будет?

— И как ты думаешь, когда?.. — спросил Безруков после некоторой паузы.

— Времени осталось мало, лето идет, нападать выгоднее в воскресенье, когда все отдыхают. Поэтому или завтра, или двадцать второго, но я думаю, что двадцать второго. Красивая дата. Во-первых в этот день Наполеон перешел Неман, а во вторых, год назад французы подписали с немцами перемирие, фактически капитулировали. Только, товарищи, прошу вас не распространять панических настроений, а то сами понимаете.

Надеюсь, понимают. Мне же удивительно, как органы до сих пор не обратили на меня пристального внимания, я ведь довольно большому числу людей говорил о приближении войны. В основном, правда, в форме пропаганды — дескать мировая буржуазия не дремлет и будет изо всех сил пытаться толкнуть Гитлера на войну против СССР, поэтому мы должны быть сплоченными, лучше работать, учиться и заниматься спортом. А в более узкому кругу людей — вот так, с логическими доводами.

До завода доехали молча, в тягостном настроении, ну а там снова производственные проблемы, не до рефлексий.

В последнюю мирную неделю я постарался снизить свою рабочую нагрузку, уходил с работы вовремя, в воскресенье пятнадцатого остался дома, погулял вдоль реки вместе с женой и детьми. Болеслава, которую я также предупредил о скорой войне, старалась выглядеть беззаботной, но у неё это не очень хорошо получалось. Во вторник Безруков, увидев, что я опять ухожу с работы в шесть часов, удивленно спросил:

— Андрей, что-то я тебя не совсем понимаю, говоришь, война скоро, готовиться, надо, работать, а сам в шесть часов — раз и домой!

— Так потому и домой, тебе кстати, тоже бы не помешало, а то сам подумай, как мы будем впахивать, когда война начнется, это если ещё в армию не заберут, так что осталось совсем немного времени, чтобы побыть с семьёй.

Василий почесал голову, отложил бумаги в сторону и вышел из-за стола со словами:

— Ты прав, даже если войны не будет, то немного сбавить обороты на недельку не помешает, — и мы вместе пошли на выход, хорошо что он со мной согласился, а то я уже на рейсовом паровозе собирался ехать.

Впрочем, дома я не только отдыхал, но и понемногу занимался эскизным проектом СУ- 76. До начала войны предлагать это самоходное орудие ответственным чинам РККА не было никакого смысла, так как в сложившейся тогда парадигме развития бронетанковых сил места самоходным орудиям не было. Считалось, что все боевые задачи способны выполнить танки. Да у меня и не было никакой возможности заняться этим более плотно, ведь даже не хочется думать, как отреагировали бы сотрудники НКВД, попытайся я раздобыть информацию о массогабаритных характеристиках орудий семьдесят шестого калибра, стоящих на вооружении РККА. Наверняка я ведь у них на контроле, пусть и не очень жестком. Снегоход-то ведь хоть и имел в первую очередь военное назначение, тем не менее был гражданской несекретной продукцией, примерно как мотоцикл. А вот артиллерия — это уже другое дело.

Глава 8

Двадцать второго июня около десяти часов, когда я сидел на веранде и присматривал за Станиславом, игравшим с деревянной машинкой на полу, по громкоговорителю передали, что в двенадцать часов будет важное заявление правительства. У нас ведь в частном секторе радиоточек не было, как и телефонов. Вся информация — только из громкоговорителя, висевшего на перекрестке. Можно было ещё радиоприемник купить, но я этого делать не стал, зная, что после начала войны их конфискуют у населения.

Болеслава, которой я уже давно сказал, что сегодня начнется война, вышла из дома, мы переглянулись, после она села рядом, положив мне голову на плечо и прошептала:

— А я, дура, надеялась, что ты ошибаешься, но ты посланник, ты же всё знаешь…

Да, я так и не смог убедить её, что я обычный человек. На все мои доводы она отвечала: «Мне же видно, как ты отличаешься от других, просто удивительно, как окружающие этого не замечают!» Ну и хорошо, что не замечают, иначе бы мне несдобровать.

Помолчав, она продолжила:

— Теперь война заберет тебя у меня, ты должен защищать людей, а хочу чтобы ты остался, никуда не уходил. Я дура, правда?

Я её обнял и поцеловал в губы. Станислав бросил машинку, притопал к нам и застыл, с интересом глядя на нас.

— Вполне нормальное желание, — ответил ей, оторвавшись, — Тем более, что и мне не хочется воевать. Надеюсь, что смогу быть полезнее на заводе, ведь наша продукция имеет военное назначение.

Тут из дома раздался плачь Алешки и Болеслава упорхнула к ребенку. Станислав, нахмурившись, вернулся к машинке, а я продолжил заниматься ничегонеделаньем, пока есть такая возможность.

Ближе к двенадцати ожидаемо пожаловали тесть с тещей. У них дом расположен далеко от громкоговорителя, и сидя во дворе, как у нас, радио не послушаешь. После теплых приветствий Роман Адамович расположился рядом со мной за столом на веранде, а Мария Давидовна зашла в дом.

— Как поживаете? — задал я дежурный вопрос для завязки заговора.

— В целом хорошо, — тесть изучал медицину до революции в Санкт-Петербурге и по-русски говорил без малейшего акцента, — Есть определенные житейские проблемы…

— Но похоже, что скоро все станет намного хуже, — продолжил я его мысль, воспользовавшись паузой.

— Вы думаете это война?

— Уверен, больше не может быть быть никаких причин, для правительственного сообщения в выходной день.

— Да, наверное Вы правы, — с трагичной ноткой в голосе согласился тесть.

В это время появилась теща с подносом, на котором стояли чашки с чаем и блюдо с печеньем. За ней вышла и Болеслава, коротко сообщив:

— Уснул! — после чего она села за стол, а Станислав забрался ей на колени.

Мария Давидовна разлила чай по чашкам и, показав на печенье, сказала по-польски:

— Кушайте, напекла вот с утра, хотела днем зайти к Вам, угостить, а тут и повод появился… Там у нас на улице соседи собрались, говорят, объявят, что война началась, а Миша ещё с утра с мальчишками на речку убежал рыбачить. Хорошие у него друзья, только дерутся много. Пока в школу ходили ещё ничего было, а как каникулы начались, так через день с синяками приходит. А на прошлой неделе штаны так порвал, что только выбрасывать. Но это ещё ничего, вон на соседской улице мальчика ножом зарезали — девочку не поделили. А там девочка такая, я её позавчера видела, мне соседка показала, так по ней видно что она ш… — Болеслава успела слегка хлопнуть свою мать по руке, чтобы та при ребенке попридержала при себе вульгарную форму нелестной оценки девушки. Тем временем по радио диктор объявил о предоставлении слова заместителю председателя правительства товарищу Молотову, после чего раздались слова Вячеслава Михайловича: «Граждане и гражданки…»

По окончании речи Болеслава заплакала, сначала тихо всхлипывала, потом её мать стала утешать и уже через пять минут они рыдали в голос вдвоём. Роман Адамович достал трубку, набил её табаком, затем спустился с веранды во двор и затянулся, глядя поверх забора на людей, понуро расходящихся от громкоговорителя. Я взял Станислава за руку и подошел к тестю, пусть бабы там сами проплачутся.

— Знаете, Андрей, а я ведь всё время сомневался. Когда из Львова уезжал — сомневался, когда по Вашему совету продуктами закупался, тоже сомневался, даже когда сказали, что сегодня будет важное сообщение правительства, тоже сомневался, — он помолчал, глядя куда-то вдаль, — и продолжил, — Спасибо тебе, — он всё никак не мог определиться с тем, как ко мне обращаться, на ты или на Вы? — Во Львове сейчас, наверное, будет очень тяжелая ситуация… А как ты думаешь, чем это всё кончится?