Николай Ермаков – Утро под Катовице. Книга 1 (страница 63)
— Ух, да, силен! Прям медведь! Пошли, там, за горящим домом укроемся, заодно и тушёнку на огоньке подогреем, — он показал мне вещмешок, в котором, очевидно, было десятка два банок консервов, и мы перебежками преодолев открытое пространство, укрылись за горящим домом, где бойцы под руководством старшины за пару минут соорудили подобие скамьи из чурок и досок от забора.
После того как мы расположились в тепле на комфортном расстоянии от горящего дома, бойцы вскрыв банки с тушенкой, поставили их греть поближе к огню. На пылающий деревянный дом можно смотреть бесконечно, точнее до тех пор, пока он окончательно не сгорит. И мы с Петровичем некоторое время молча взирали на то, как яркое пламя облизывает деревянные стены.
— Долго гореть будет, бревна-то в полметра толщиной, глядишь, только к утру и прогорят… — нарушил молчание старшина.
— Жаль избушку, хорошо мы там устроились, чем это её финны подожгли? — поддержал я праздный разговор, всё-равно сейчас спешить некуда.
— Видно, в лампу нашу керосиновую попали, она аккурат у окна с той стороны стояла, — высказал Петрович правдоподобное объяснение причины пожара.
— А что у Вас тут произошло? Где командиры? — я перешёл, наконец, к делу.
— А нету командиров, вон Горбушкина, до мы с тобой, ну ещё Павлов, да может кто из комотов уцелел, — хмуро объяснил старшина мне безрадостную ситуацию и после паузы продолжил, — Тут ведь как получилось, часов в одиннадцать финны подошли к городу с севера и попытались войти, но там армейские смогли закрепиться на окраине, пушки наши туда забрали, да и пополнение к ним вовремя подошло с танками, так что показали они там финнам, где раки зимуют. Командир наш, Волков, направил связных, чтобы патрульные группы в город отошли и заняли оборону, а у нас тут только сугробы — ни окопов, ни дзотов — ни хрена… — он обречённо махнул рукой и продолжил, — Токма мы кое-как позиции заняли, так финны и сюда вышли, видать с фланга захотели обойти, но, как они из леса высунулись, мы их обстреляли, они отошли и вдарили из минометов, тут у нас разом человек тридцать побило, да поранило, Волкова крепко задело, да дружка твоего — Петренко…
— Так они живы? — переспросил я, услышав фамилию своего земляка.
— Когда уносили, были живы, крови много, но живы. Минометы ведь страшно бьют, а у нас даже окопов нет, вот и побило солдатиков да командиров, хорошо ещё, что у них мины кончились, а то бы нас всех тут… — он опять замолчал, бездумно глядя в огонь.
К этому времени тушёнка подогрелась и Пашкин принес нам по одной вскрытой банке. Подспудно беспокоивший меня голод после окончания боя перерос в зверский аппетит и я, достав из кармана ложку, набросился на консервированное мясо. Калинин от меня не отставал и также с большой охотцей наворачивал тушёнку. Поев, он снова молча уставился в огонь. Я некоторое время тактично молчал, надеясь что он сам продолжит рассказ, но тот как ни в чем не бывало пялился на горящий дом, не проявляя никакого желания говорить, поэтому я взял на себя смелость спросить его:
— А дальше-то, что было?
Старшина дёрнулся, как будто проснувшись и посмотрел на меня, похоже, не понимая, о чем я говорю, однако быстро сообразил в чем дело:
— Ох, что-то я задумался… — он нахмурил лоб, видимо вспоминая, на чем остановился и продолжил, — Мины у них кончились и они снова из леса полезли. Мы по ним стрелять начали, а они где ползком, где перебежками приближаются. Тут комиссар — он же после ранения Волкова за главного остался — и поднял роту в атаку, в штыки! Етить растудыть! А у их снайпера, да пулеметы с автоматами, да и больше их раза в два, а то и в три было. Вот политрука первым и убили. Взводные попытались было атаку продолжить, да финны и их тоже… Тут мы и отступили, три десятка наших там осталось, тело комиссара вынесли и в баню положили, похоронить бы… — он снова сделал долгую паузу, но продолжил без напоминаний с моей стороны, — Горбушкиной комиссар приказал отсюда снайперским огнем их прикрывать, но у нее винтовка отказала, самозарядки вообще много у кого заклинили, такие вот дела… А финны поначалу тоже отошли, но как стемнело, попёрли вперёд. Их и так-то в маскхалатах не видно, а тут ещё темень, вот и пришлось нам практически наугад лупить. А они все ближе… Думал, всё уже, сейчас в последнюю рукопашную пойдем. А тут вдруг ты подоспел! Хорошо у тебя с гранатами получилось…
Мы снова замолчали. Я обдумывал услышанное, а старшина похоже снова подзавис, пребывая в полусне с открытыми глазами. Судя по всему, он не собирается заниматься организацией обороны. Вот он развернулся спиной к огню и с выражением блаженства теперь греет спину. После пережитого боя он впал в состояние пофигизма, тем более, что в подразделении есть старший по званию — капитан Горбушкина, которая и будет за все отвечать. Но та тоже в прострации после гибели комиссара, с которым у неё были близкие отношения. Возникает вопрос — а мне, что больше всех надо что ли? Разумеется, если бы не финны, расположившиеся в нескольких сотнях метров, мне тоже было бы похрен в квадрате на возникшую анархию. Нашел бы местечко потеплей — и на массу. Однако так расслабляться в непосредственной близости от врага нельзя, как минимум надо организовать оборону.
— Краснов!
— Я! — бодро откликнулся боец, также уже успевший подкрепиться тушёнкой.
— Бери бумагу и карандаш, — я протянул бойцу письменные принадлежности, — Вместе с Касумовым обойди позиции, перепиши, кто есть живой. Если есть раненые, оказать первую помощь и доставить в госпиталь. Но вообще этим санитары должны заниматься. У погибших забрать документы, переписать. Если у кого нет еды, выдай им из наших запасов финских консервов, только запиши. Всё понял?
— Понял!
— Выполняй!
— Есть!
Бойцы поднялись и направились на обход позиций.
— Федоров!
— Я!
— Бери пулемет и за мной!
— Есть!
— Пашков!
— Я!
— За мной!
— Есть!
После того как бойцы нагло наехали на меня на хуторе, а потом увидели, что были глубоко неправы, их исполнительность меня только радует. Понимают, суки, всю глубину своего грехопадения.
Раздав приказы своим бойцам, я, оставив Петровича в тепле и одиночестве, направился в баню. Войдя, я увидел там Горбушкину, которая все также сидела в обнимку с трупом комиссара, но теперь уже молча и неподвижно. Глаза у нее были закрыты.
Товарищ капитан, разрешите обратиться!
Никакой реакции, даже не пошевелилась. Подойдя ближе, я её слегка толкнул в плечо. Девушка без всякого сопротивления упала на бок. Без сознания. Взяв её на руки, я вышел из бани и отнес ее в теплое и безопасное место за горящим домом. Осмотрев её, отнес чуть подальше и положил на поваленный забор — лицо и руки обморожены, что в общем-то немудрено — в бане ведь было холодно также как и на улице, не ошибусь, если скажу, что уже и минус сорок может быть.
— Пашкин! Иди снимай с убитых шинели, сколько есть, капитана надо завернуть, а то она обморожена.
— Есть!
— Так давай её сюда! В тепло! — старшина внезапно пришел в себя, но, по незнанию, сморозил явную глупость.
— Нельзя, надо укутать потеплей и дать горячее питьё, чтобы отогревалась изнутри.
— Так может, в госпиталь?
— Там сейчас раненых много, могут, не глядя, раздеть, да в тепло положить, а потом руки отрезать придется. Сами отогреем! Ты бы лучше чайник или другую посудину нашел, чтобы ей сладкого горячего чая сделать.
— Да я сейчас в кружке снег растоплю и сделаю, сахар у меня есть! На вот, шинель мою возьми, я тут и в одном ватнике не замерзну.
Взяв шинель, я положил её под Горбушкину, потом снял с себя балаклаву и надел на неё, а сверху свою кроличью ушанку, завязав шнурки под подбородком. Тем временем появился Пашкин и принес пять шинелей. Мы вместе укутали девушку, закрепив кокон из шинелей ремнями.
Когда мы закончили её укутывать, старшина принес кружку с горячим чаем. Отхлебнув, я поставил кружку остывать в снег — слишком горячо. Повернувшись к Горбушкиной, я увидел, что та открыла глаза.
— Лежите, товарищ капитан, у Вас обморожение, сейчас горячего дам.
Девушка молча поводила вокруг глазами и сфокусировала взгляд на мне. Тем временем чай уже достаточно остыл и я приподняв голову Горбушкиной, которая так и продолжала смотреть мне в лицо, задрал балаклаву и поднес кружку к её губам.
— Пейте, товарищ капитан, маленькими глотками.
Та неспеша стала пить чай. После того, как она опустошила кружку, я вновь натянул ей на лицо балаклаву и кликнул бойцов:
— Пашкин, Федоров! Там, если я не ошибаюсь, в дальнем доме первого взвода окна уцелели, несите её туда. Прогреваться она должна своим внутренним теплом, поэтому в доме должно быть прохладно, но не холодно. Через полчаса ещё дать горячего чаю, но не кипятка. Когда размораживание пойдет, ей будет больно, надо будет потерпеть. Найдите санитаров, объясните всё им и пусть за ней ухаживают. Потом ко мне!
— Есть! — хором ответили бойцы и принялись за дело. Изготовив из лыж и веревки некое подобие носилок, они положили туда Горбушкину и понесли в дальний конец улицы.
Разобравшись с этим вопросом, я подсел к старшине, который снова задумчиво смотрел в огонь.
— Товарищ старшина, получается, ты старший. Горбушкина сейчас не в состоянии руководить.
— Получается так, — охотно согласился Калинин, не отводя взгляда от огня, — А поэтому, комот Ковалев, слушай мой приказ: организовать наблюдение за противником, организовать отдых и питание личного состава и подготовить рапорт о сегодняшних боевых действиях, я подпишу.