Николай Ермаков – Луна над Славутичем (страница 25)

— И откуда только эти болгары взялись? — с тоской в голосе спросил самый молодой из дружинников по имени Покл.

— Знамо дело, откуда, — откликнулся княжич, хотя сам вопрос был похож на риторический, — Ведь их ханы испокон веку с роменскими князьями роднятся, да и у Марка жена тоже болгарка.

— И что, — заинтересовался я, — Наши пошли в поход на роменов, зная, что болгары им помогут?

— Да ведь далеко в их земли заходить не собирались, так, по краю пошуметь, попугать, а потом и договориться, — хмуро объяснил Владимир, — Мы же сильно с ними никогда и не воевали. Да и звать на помощь болгар себе дороже — небось степняки сейчас и роменов заодно грабят.

— А всё полянское войско видно полегло, — с горечью вздохнул самый старший из оставшихся дружинников, Силан — могучий богатырь с русой окладистой бородой.

— Полегло, — согласился княжич, — Как я понял из разговора с ханом Ундаром, когда он меня ужином угощал, не только он пришел роменам на помощь, а если у них было хотя бы три тысячи всадников, то нашим не выстоять, тем более что северяне шли отдельно, чтоб добычи больше взять.

— Угу, — вздохнуд Силан, — Пошли за шерстью, а вернулись…

— И не вернулись, — поправил его Покл.

— Угу, и не вернулись, — с грустью согласился Силан.

— А у устья Сулы крепость роменская есть? — я всё-таки решил принять участие в обсуждении дороги.

— Есть, как не быть, — согласился Покл, — Да мы же ночью, незаметно проплывем.

— А они, что — ночью часовых не выставляют? — не унимался я.

— Дело малец говорит, — подал голос обычно молчаливый Волчан — поджарый парень лет двадцати пяти со шрамом на лбу, — А то как они из-за войны там бдят сильно?

— И то правда, — подумав, согласился Силан, — Так-то они спят обычно, а их лодочники, что на купцов охотятся, ниже стоят, где Псёл впадает, но из-за войны могут и сильнее свою реку стеречь.

— И что теперь делать? — вступил в разговор княжич.

— Не надо к Суле идти, отвернем завтра от реки и пойдем прямо на запад, к Славутичу. Там роменских деревень нет, — после паузы предложил Силан.

— А как переправляться будем? — спросил Владимир.

— Лодки там не найти, — рассудительно ответил старший дружинник, — Но можно плот сделать, на нем и переплывем.

— Ладно, так и сделаем, — с безразличным видом согласился княжич.

На том разговор о дальнейшем пути завершили и опять вернулись к обсуждению болгар. Как выяснилось, некоторые из представителей этого кочевого народа уже перешли к осёдлому земледельческому образу жизни и живут в деревнях рядом с роменами.

Только землянки они роют круглые, и овец много держат — хмыкнув, заметил Силан, который за десять лет службы дружинником успел много где побывать, — Но эти, что на земле сидят, они смирные, грабежей почти что и не устраивают, а вот степняки — те лютуют, во время набега и своих пограбить могут, а уж роменов-то и подавно.

— И что, родство князей не помогает? — поинтересовался я.

— Как не помогать? — ответил Силан, — Помогает! Ближние болгары и не хулиганят почти, но вот те, что подальше живут, ближе к морю, так они с роменами не роднились, а своих дальних соплеменников не особо слушают.

Глава 18

До Харевы-Киева мы добрались только через двенадцать дней после побега и во второй половине дня вошли в город, спустившись с холмов со стороны ромейского конца. Попрощавшись с товарищами, я бегом, не сдерживая себя, рванул к своему двору, не встретив никого по пути, так как подавляющее большинство местных жителей предавались послеобеденному отдыху, и лишь перед самым домом сбавил темп, восстанавливая дыхание. Стоя у забора, я внимательно осматривал дом и обстановку, все выглядело как обычно, но Анечки видно не было. Отворив калитку, я вошел на территорию своего двора и в это время открылась дверь сортира, откуда появилась Елизавета — наша беспардонная соседка.

— Ой, глазам своим не верю! — всплеснула та руками, увидев меня, — А тебя уж похоронили! Седьмицу назад весть о гибели войска пришла, я так плакала, так плакала! Столько наших пропало… Постой, — она, подойдя поближе заглянула мне в глаза, — А ещё кто-то вернулся?

— Нет, — я грустно покачал головой, — Из общины больше никого, только княжич, три дружинника и я.

— Горе то какое! — соседка перекрестилась, на её глазах выступили слёзы и женщина, обойдя меня, направилась к выходу со двора.

— Елизавета, — окликнул я её, — А ты не знаешь где Анна?

— Так у Гликерьи, верно, Козьминой жены, — через плечо бросила соседка и пошла к двору напротив, где жил Федор, который также был в погибшем ополчении.

— Елизавета, видимо, собиралась поделиться плохой новостью с Агафьей, теперь уже вдовой Федора, но я не стал ждать новых расспросов и быстрым шагом направился к дому Козьмы. Очень хотелось увидеть Анечку и также сильно не хотелось объясняться с вдовой охотника Натальей. За то время, что мы здесь живем, Аня успела подружиться только с этой девушкой, которая была всего лишь на три года старше её, но уже успела родить двух детишек. Моя жена любила ходить к ней в гости, помогала ухаживать за детьми и обсуждала с ней премудрости материнства, мечтая тоже поскорей родить.

Меня эта дружба совсем не радовала, поскольку Филимон, младший брат Козьмы, постоянно пялился на Анечку с неприкрытым вожделением — только что слюни изо рта не текли. До крайне болезненной формы влюбленности, как у Кондрата, разумеется не доходило, но всё равно действовало мне на нервы. Моей красавице было приятно это внимание, хотя она, разумеется, всё отрицала, но я-то ведь не четырнадцатилетний подросток, такие вещи сразу вижу. От всех этих воспоминаний у меня в груди стала разгораться ревность, в голове стали складываться откровенные сюжеты, как Филимон утешает несчастную вдову, и я ускорил шаг.

Двор, на котором обитал род Терентия (отца Козьмы и Филимона), располагался в паре сотен метров от берега и занимал большую площадь чем моё домовладение. Подойдя к забору, я увидел пасторальную картину — Анечка сидит во дворе за столом и кормит с ложечки Фаддея — двухгодовалого сына Козьмы. Почувствовав мой взгляд, она подняла голову и наши глаза встретились. Забавно было смотреть на её лицо, которое отражало душевные терзания — девушка хотела броситься ко мне, но не знала куда деть ребенка, который бы сразу начал плакать, если его перестать кормить. В конце концов, я прекратил её метания — войдя во двор, сел рядом с женой, обнял и нежно поцеловал в щечку. У Анечки тут же брызнули слёзы из глаз и она тихонечко, чтобы не напугать ребенка прошептала:

— Они говорили, что ты погиб, а я не верила, ты же обещал вернуться…

В это время из землянки во двор вышла Наталья, которая увидев меня, окинула двор ищущим взглядом, заглянула мне в глаза, быстро всё поняла, и, усевшись на землю, завыла во весь голос. На шум появилась её свекровь Мария, которая тут же уселась плакать рядом. На шум из своих домов стали появляться соседи, в основном женщины, которые увидев меня, стали заходить во двор с рыданиями и причитаниями. Ребенок под этим влиянием тоже взревел во весь голос, и вскоре над улицей стоял сплошной ор и плач. Несколько мужиков, также вошедших во двор, молча переминались и вздыхали, опустив глаза в землю.

Лишь минут через пятнадцать, когда все выплакались и немного успокоились, я смог рассказать грустную историю нашего похода и моего спасения, многократно упоминая волю и помощь господа нашего Иисуса. Про то, что там все наше войско трусливо разбегалось перед болгарской кавалерией, я, как и было мною уговорено с дружинниками, благоразумно умолчал. Об этом будет сказано только князю. Закончив говорить, я под молчаливыми взглядами общинников, взял под руку свою жену, которая уже успела отдать ребенка матери, и мы удалились домой. Там она затопила баню, выставила на стол молока с лепешками, чтобы я мог по быстрому заморить червячка, и поставила варить кашу.

Вскоре стали появляться близкие родичи других ополченцев, пропавших в походе, и в течении следующих полутора часов мне пришлось несколько раз пересказывать одну и ту же историю под слезы и причитания. А когда мой двор наконец опустел от скорбных посетителей, я поел каши и от души попарился в баньке вместе со своей возлюбленной. Там же мы и окунулись в омут любви, после чего перебрались в землянку и продолжили наслаждаться друг другом уже на мягкой перине.

Утром мы проснулись счастливыми и еще несколько часов не покидали постель, отдаваясь безудержным ласкам. Но, как бы нам ни хотелось, невозможно валяться в кровати вечно. И вот, когда летнее солнце уже достаточно высоко поднялось над горизонтом, мы выбрались из нашего уютного гнездышка, чтобы заняться делами. Но сначала мы спустились на причал, где разделись и ненадолго окунулись в днепровские воды, чтобы зарядиться бодростью на весь предстоящий день. После чего моя любимая поднялась наверх, а я с помощью блесны поймал пару некрупных щук и отдал их Анечке для приготовления. Это будет лучше, чем каша.

После завтрака я занялся своими алкогольными делами — перед походом мною была поставлена брага, заняв все имевшиеся в моем распоряжении емкости, поэтому сырья было достаточно, и я запустил перегонный аппарат, разведя огонь под горшком. Закончив с этим несложным делом, я поднялся на двор, чтобы просто побыть рядом с любимой, по которой успел очень сильно соскучиться за время долгого отсутствия. Но в мои планы пришлось вносить коррективы — по привычке осмотрев улицу, я увидел идущего пешком в мою сторону князя Ярослава, которого сопровождали четыре дружинника. Разумеется, князь мог направляться и не ко мне, но вероятность этого была довольно низкой — кроме меня здесь поблизости выдающихся личностей больше не было. Поэтому я предупредил Анечку, что бы сварила отвар, а сам подошел к калитке, и когда князь приблизился, я поздоровался с ним: