Николай Епифанов – Блуждающий меж звезд (страница 19)

– Дюк Эллингтон – один из величайших музыкантов всех времен, – прокомментировал старик, усаживаясь в свое кресло.

– Никогда не любил джаз, – с горечью признался Дэвид и протянул своему собеседнику один из стаканов.

– Нет, мой мальчик. Правильней будет сказать, что ты никогда его не понимал. Джаз нельзя не любить. Эта потрясающая метаморфоза звуков, издаваемых музыкальными инструментами, буквально возносит меня до небес. Понимаешь, я живу этим. Как бы тебе объяснить… Как воспринимаешь мир ты? Через слова, метафоры. Они составляют для тебя структура окружающей реальности, а для меня это музыка. Я вижу (если так можно сказать) ее во всем. В мурлыканье кота, – Профессор подмигнул Льюису, запрыгнувшему на спинку кресла, – в звуке открывающейся дверцы холодильника, в подъезжающем к остановке автобусе. Во всем! И даже тема, которую мы сейчас затронем, представляет для меня бесчисленное множество нот на нотном стане.

– Как я понимаю, речь пойдет о параллельных мирах? – слегка прищурившись, озвучил свою догадку Дэвид.

– Да, в какой-то степени ты прав, но не до конца, – подтвердил старик и сделал глоток из стакана. – Сразу скажу тебе одну вещь: я не математик, не физик и потому не имею возможности правильно и подробно обо всем рассказать, но так или иначе сделаю все, что в моих силах. Пожалуй, начнем с малого. При рождении, выбравшись из материнского лона, мы оказываемся в чуждом для нас мире, где все ново и непонятно. Мы делаем вдох, позволяя легким раскрыться первый раз в жизни. Открываем глаза и пытаемся понять, что же нас окружает. Но ответы приходят не сразу, поскольку всему нужно время. И мы начинаем учиться: переворачиваемся со спины на живот, делаем неуверенные шаги, произносим короткие слова. Все наше детство – это начальный этап обучения тому, как правильно жить на Земле и среди людей. И вот, например, ты. Взрослый мужчина с высшим образованием, способный управлять своим телом, общаться с людьми и многое другое. Да, только дело в том, что то, к чему ты привык, представляет собой одну из множества граней мироздания. Это всего лишь небольшой фрагмент сложного реального мира. Какие измерения ты знаешь, Дэвид?

– Высота, ширина и длина, – уверенно ответил мистер Розен, – Ах, да! Еще время.

– Верно. Это измерения, хорошо понятные людям. Двигаясь по линии времени, мы проживем жизнь от рождения до смерти и, используя все четыре измерения, перемещаемся в пространстве. А теперь скажи мне, что такое гиперкуб?

Дэвид Розен нахмурился. Самой собой, это слово было ему знакомо, ведь он то ли слышал его в передачах по телевидению, то ли встречал где-то в журналах или книгах, но дать правильный ответ оказался не в силах.

– Не знаешь? – Профессор слегка наклонился вперед и улыбнулся. – Тогда я попробую тебе объяснить. Ты и без меня прекрасно помнишь, чем отличается двухмерное пространство от трехмерного, но мы все-таки еще раз это повторим. Куб в рамках двухмерного пространства, где есть только высота и длина, представляет собой квадрат. А теперь добавим ширину, и куб станет таким, каким мы привыкли его видеть. Правда, и это не совсем так, ведь наше зрение двухмерно и способно транслировать в мозг только проекцию трехмерных объектов, но нас это нисколько не смущает, так как с самого детства мы привыкли жить, имея дело только с проекциями.

– У меня чувство, словно я вернулся в школу.

– Не перебивай, а то я и сам запутаюсь, – отмахнулся Профессор. – Так вот! А теперь представь себе куб, а рядом с ним еще один. Соединим его вершины прямыми линиями и получим четырехмерный гиперкуб. Своими двухмерными глазами мы никогда не сможем правильно его рассмотреть, а будем видеть только его искривленную проекцию, но при этом вне зависимости от наших стараний в четырехмерном гиперкубе существует восемь одинаковых кубов, которые в действительности не искажаются, а остаются кубами.

– Кажется, у меня сейчас мозг взорвется, – потирая правый висок, сказал Дэвид.

– Ты видел картину Сальвадора Дали «Corpus Hypercubus»? На ней изображен Иисус, распятый на Гиперкубе или, как его по-другому называют, на Тессеракте.

– Нет, не видел.

– Пф, – вздохнул Профессор. – Тогда представь себе четыре кубика, поставленные один на другой. Отсчитаем снизу до третьего и по его четырем доступным граням разместим еще по одному кубику. Вот так в развертке выглядит Тессеракт.

– И вы говорите, что другое измерение существует в действительности? Это не укладывается в голове.

– А то! Вот тебе и аналог, мой мальчик. Наше рождение, когда ты делаешь первый вздох в неизвестном тебе мире, подобно моменту, когда ты пересекаешь новое для себя пространственное измерение.

– То есть другой Толиман представляет собой четвертое измерение, – подвел итог Дэвид.

– Нет. То есть опять же не совсем. Четырехмерный гиперкуб – это только простой пример. Других измерений может быть огромное множество, и, более того, если мы представим, что Толиман и есть куб, то нужно сделать оговорку, что внутри этого куба существуют и другие гиперкубы. Например, мой магазин. В какой-то мере он тоже представляет собой куб со множеством пространственных измерений.

– Послушайте, я отчасти улавливаю, что вы говорите, но не могу себе представить.

– Конечно, не можешь. Ты ведь дитя трехмерного мира с двухмерным зрением.

– Мне нужно будет над этим подумать. Тогда что за твари преследовали меня в той версии Толимана? И этот великан в плаще, – Дэвид поставил опустевший стакан на пол и, опершись локтями на колени, наклонился ближе к Профессору.

– А вот на это у меня нет для тебя ответов. Их знаешь только ты, – Профессор с сожалением пожал плечами.

– Хорошо. А откуда вы меня знаете? И почему пытались спасти?

– Я отвечу, но один уговор. Хорошо?

– Какой?

– Больше ни о чем ты меня спрашивать не будешь.

– Почему? Ведь я…

– Дэвид, избыток информации, выплеснутый за короткое время, может принести гораздо больше вреда. Вспомни сам, как ты чуть было не растворился в забвении из-за моей ошибки. А я всего-навсего хотел показать тебе чуть больше, чем должен был. Ответы сами найдут тебя в свое время, – в отличие от Дэвида Профессор и не думал отпускать стакан, а протянул его своему гостю, прося добавки. – Спасал же я тебя потому, что меня попросили об этом.

– Кто? – наливая Профессору портвейн, удивился Дэвид, из-за чего чуть было не перелил напиток через край стакана.

– Я могу назвать тебе имя, но оно ничего тебе не скажет. По крайней мере, сейчас.

– Все равно назовите.

– Шелли. Она нашла меня и попросила о помощи.

– Но кто она такая, вы уже не скажете?

– Не могу. Для тебя это опасно.

– Видимо, Шелли и рассказала вам обо мне?

– О, нет-нет, мальчик мой. К этому она не имеет отношения. Дело в том, что, хоть ты и не помнишь, но мы с тобой знакомы. И довольно неплохо.

– И здесь разъяснений мне не добиться…

– К сожалению, – подтвердил Профессор, – я дал только намеки, а все остальное зависит от тебя самого. Мы же не хотим, чтобы ты прямо сейчас провалился сквозь пол?

Но Дэвид не ответил. Опустив голову, он принялся обдумывать услышанное. Каким бы странным это все ни казалось, оно, очевидно, было правдой, ведь он сам, собственной персоной побывал в другой версии Толимана. В его памяти всплыл образ душащего его великана, и мистер Розен неосознанно дотронулся рукой до горла.

– Но почему это произошло со мной? – продолжая изучать паркет под ногами, спросил Дэвид.

– И на этот вопрос ты сам знаешь ответ. Хочу сразу тебя предостеречь: ты не сможешь покинуть Толиман. Как ни старайся, но выхода нет. Тебе нужно разобраться в самом себе и найти первопричину, а для этого просто делай свое дело. Ведь тебя прислали сюда из-за гибели мальчика?

– Да, из-за него. Но какая связь? – подняв глаза, поинтересовался Дэвид.

Перед Дэвидом Розеном стояло пустое кресло, на подголовнике которого, прикрыв глаза, сидел Льюис. Профессор попросту растворился в воздухе, как будто его здесь никогда и не было.

– Пересек одно из пространственных измерений, – сказал мистер Розен и тяжело вдохнул.

Чужие истории

Не осталось ни единого следа об искусственном городе, так усердно не желавшем отпускать Дэвида Розена. Толиман, освещаемый ярким солнцем, что медленно двигалось по чистому голубому небу, жил и дышал полной грудью. Погруженные в свои заботы, десятки прохожих бродили туда-сюда с довольными лицами. Они не знали ровным счетом ничего о произошедшем с человеком, очутившимся в их городе, как казалось, по воле случая. Для них жизнь шла своим чередом от рассвета к закату.

Что внешне отличало Толиман от других городов, где удалось побывать Дэвиду? Найти ответ было нетрудно, ведь он сам собой бросался в глаза. Здесь было очень чисто, а здания выглядели так, будто их только что построили. Но воспоминания о картонной семье на пешеходном переходе не давали забыть простую истину: у всего есть своя обратная сторона вне зависимости от того, насколько надежно она спрятана. Дэвид боялся, что стоит ему моргнуть или просто на мгновение перестать следить за Толиманом, как прохожие с дикими глазами набросятся на него, желая перегрызть глотку. Так и параноиком стать недолго. Нельзя забывать о разнице между предосторожностью и очевидным помешательством.

Когда Профессор исчез, оставив путников самих разбираться с навалившимися на них проблемами, Дэвид еще немного побродил по пустому магазину музыкальных инструментов, надеясь, что его новый знакомый все-таки вернется, но этого не произошло. Почему Профессор ушел так неожиданно и даже не попрощался? Может быть, боялся сказать лишнее или собирался поступить как суровый родитель, бросивший своего ребенка за борт лодки, чтобы тот научился плавать. А что если он ушел не по своей воле? Вариантов было слишком много, поэтому нельзя утверждать наверняка. Лишь тот факт, что Профессор пересек некое иное измерение, не вызывал никаких сомнений.