Николай Дубровин – История войны и владычества русских на Кавказе. Народы, населяющие Кавказ. Том 1 (страница 38)

Каит защищал их тела с такой отвагой и мужеством, что неприятель, потрясенный его храбростью, просил, чтобы он, как иноплеменник, беспрепятственно удалился на свою родину. Каит не хотел и слышать о том, чтобы ему сохранили жизнь, – и пал, защищая тела убитых друзей.

Что касается старых вымыслов, то этот род поэзии подразумевает то, что мы называем сказками. У черкесов было много сказок, представляющих значительный интерес, но, к сожалению, в настоящее время их можно считать утраченными для исследователя – если не целиком, то большей их части. Причина тому – рассеяние черкесского народа, а кроме того, преследование магометанским духовенством любого рода песен, забав и увеселений, не соответствующих духу ислама.

С принятием черкесами магометанства муллы и эфенди совершенно изгнали стихотворцев, и гекоко уже не существуют. Теперь между черкесами появляются одинокие странствующие барды, исполняющие песни, предания старины и импровизующие стихи на новые события. Черкесы чрезвычайно впечатлительны, легко воодушевляются от песни или рассказа. Этой чертой характера часто пользовались люди, стремившиеся овладеть умами народа и занять место военачальников и предводителей в борьбе с русскими. Задумав какое-нибудь предприятие, они отправляли по округе преданных им импровизаторов, которые прославляли их ум и дела, привлекали народ на их сторону. Появление поэта-импровизатора на празднике, как прежде, так и теперь, составляет истинное удовольствие для собравшихся. Густая толпа тотчас же окружает странствующего барда. И вот посреди двора садится, поджав под себя ноги, старик с загорелым лицом и обнаженной грудью, утвердив на колене свой инструмент, он извлекает из него монотонные звуки, подпевая свою монотонную песню.

«Красавицы гор, – поет он, – на порогах саклей за рукоделием поют про подвиги храбрых. На крутых берегах кипучей Лабы питомцы брани вьют арканы, а Темир-Казек с небес в ясную ночь указывает им сакли врагов. И не на ладьях, а грудью буйных коней рассекают они шумные воды Кубани, и пустыни безбрежных степей пролетают падучей звездой. Вот перед ними древний Дон плещет и катит седые волны; над волнами стелется туман; в мглистой выси лишь коршун чернеет, а по берегу только робкие лани бредут…»

Для потехи публики в особую подставку инструмента вставлена палочка, к которой прикреплен деревянный конек-горбунок вершка в три, связанный в суставах ног ниточкой. Когда певец водит по струнам пальцами, к которым привязан шнурок от палочки, конек выделывает в такт уморительные движения. Старик тянет свою заунывную песню, а толпа помирает со смеху…[84]

Часто и вовсе импровизатор не употребляет инструмента. Он начинает рассказ довольно медленно, мерно ударяя черенком ножа о какую-нибудь звонкую вещь, потом такт ускоряется, голос его усиливается, и тихий речитатив превращается в звонкую песнь, воспевающую, например, подвиги Керзека-Шрухуко-Тугуза, натухажского дворянина[85].

– Ах, была когда-то блестящая пора света! – говорит импровизатор. – Тогда-то и первенство благородного удальства находилось в руках дворян Керзеков[86].

«Старый Шрухуко-Тугуз горит пылкой отвагой. Мрак ночи для него то же, что лунная ночь, а лунная ночь – верх блестящего дня. Он обожаем толпой поклонников, всегда густо теснящихся вокруг него. Находясь в обществе добрых молодцев, старый Шрухуко-Тугуз заставляет завистников сгорать от досады, а врагов пресмыкаться и льстить себе.

Шрухуко-Тугуз надоедает своей молодой жене беспрерывными подношениями шелковых тканей.

В несчастный день Калаусской битвы Шрухуко-Тугуз на быстром как вихрь белом коне опередил спутников и прежде их очутился на противоположной стороне реки.

Не сопровождаемый войсками падишаха и не дожидаясь позволения анапского паши, Шрухуко-Тугуз решается на беспримерный подвиг, за что, впрочем, вместо благодарности получает впоследствии выговор от начальника янычаров – Япичар-аги.

Ружейную стрельбу начинает прежде других, присоединяется к обнажившим шашки, не оглядываясь назад, мчится вперед, опустошает бастион, обретая славу…

Любя мусульман, презирая в лице генерала всех русских, Шрухуко-Тугуз упивается громом боя.

В сражении Шрухуко повторяет пример кровавой сечи славного Озермеса, сына Еркена, а в храбрости уподобляется младшему брату Озермеса, Темиркану[87].

Шрухуко-Тугуз топчет копытами своего коня русский стан, снова обнажает вековую саблю и мчится на генерала… Потом налетает на ближайшую русскую станицу, оставленную без защиты испуганными воинами, освобождает плененных собратьев и прославленным героем возвращается на родину.

Гассан-паша[88], великий начальник Анапы, усыновляет Шрухуко-Тугуза и представляет его народу как сына. Седр-азам[89], племянник Гассан-паши, льстя себя надеждой взглянуть на героя, присылает Тугузу пригласительные письма. Шрухуко отправляется на корабле в Стамбул. Знаменитый почитатель Шрухуко-Тугуза приветствует его на падишахской пристани. Султан приказывает войскам всюду отдавать честь Шрухуко-Тугузу. Шейх-ислям привстает при появлении героя в стенах золотого сераля. Герой осыпан драгоценностями. Он не трудится поднимать оброненные алмазы. Падишах и Стамбул ликуют в честь Шрухуко-Тугуза…

Так проходят дни, но храбрый черкес уже тоскует по родине: в Стамбуле нет ему равного, и он собирается в обратный путь. Провожать его до падишаховой пристани объявлено по Стамбулу обязательным для всех, а не подарившие Тугузу подарки всенародно осмеяны.

Бывши так почтен османами, Шрухуко-Тугуз наконец возвращается и с радостным восклицанием ступает на родную землю».

Примечательно, что черкесы не пренебрегали и врагами, отличившимися храбростью: про них также слагались песни. Так, черкесы воспевали подвиги генерала Вельяминова, которого называли кизил-генерал, или генерал-плижер, то есть «красный генерал», по причине его рыжеватых волос, славили дело Круковского у станицы Бекешевской 1843 года и подвиг генерала Засса на Фарзе в 1841 году[90].

«Дети, не играйте шашкою, – пели они про Вельяминова, – не обнажайте блестящей полосы, не накликайте беды на головы ваших отцов и матерей: генерал-плижер близок!

Близко или далеко – генерал-плижер знает все, видит все: глаз у него орлиный, полет его соколиный.

Было счастливое время: русские сидели в крепостях за толстыми стенами, а в широком поле гуляли черкесы, что было в поле, принадлежало им, тяжко было русским, весело черкесам.

Откуда ни возьмись – генерал-плижер, и высыпали русские из крепостей, уши лошади вместо присошек, седельная лука вместо стены, захватили они поле, да и в горах не стало черкесам житья.

Дети, не играйте шашкою, не обнажайте блестящей полосы, не накликайте беды на головы ваших отцов и матерей: генерал-плижер близок.

Он все видит, все знает. Увидит шашку наголо, и будет беда. Как ворон на кровь, так он летит на блеск железа. Генерал-плижер налетит как сокол, заклюет как орел, как ворон напьется нашей крови»[91].

Старинные песни про нардов (гигантов, богатырей) и про прежних рыцарей пользуются глубоким уважением, но они очень редки, большая их часть забыта народом.

Из исторических песен, распространенных в последнее время, одна воспевает сражение при урочище Кыз-Бурун, а другая – взятие Дербента черкесами и татарами. Первая пелась за Кубанью, вторая у шапсугов.

«Кыз-Бурун» составлена размером, напоминающим гекзаметр, и поется под аккомпанемент пшиннера. Вот ее содержание. Князья Большой Кабарды, потомки Капарта, старшего сына Иналова, хотят посадить для княжения над бесленеевцами одного из своих князей, но у бесленеевцев остался наследником малолетний князь, потомок Беслана, младшего сына Иналова, и потому бесленеевцы сопротивляются. Князья Большой Кабарды вооружаются, бесленеевцы, как более слабые, призывают на помощь все закубанские черкесские племена и крымского хана. Здесь поэт дает описание всех народов и князей, участвовавших в союзе, перечисляет дворянские роды.

Союзники поднялись и двинулись в Большую Кабарду. Кабардинцы заняли позицию на реке Баксан и укрепили ее опрокинутыми арбами. Завязывается бой, темиргоевцы и бзедухи выказывают чудеса храбрости, растаскивают арбы и врываются в укрепление. Победа остается за закубанскими черкесами, и кабардинцы отказываются от своих притязаний.

Песнь, которую поют шапсуги, описывает взятие Дербента (Демир-Хапу). Черкесы по вызову крымского хана пошли на Дербент. В состав ополчения вошло все лучшее черкесское дворянство, и князья Болотоковы отличались в этом походе такой храбростью, что крымский хан даровал им право черного хана (кара-хан или кара-султан), это означало, что Болотоковы имеют все права настоящего хана над народом везде, где он сам, белый хан, то есть повелитель Крыма, не управляет народом самолично. Черкесы говорят, что эта песнь представляет собой родословную книгу их дворянства, так что фамилии, которые не упомянуты в песне, не принадлежат к коренным дворянским фамилиям.

У шапсугов еще недавно существовала песня об их вражде с крымскими ханами.

С давних пор крымские ханы, которым повиновалась тогда вся нынешняя Кавказская область, населенная нагайцами и калмыками, которые, таким образом, огибали горы своими владениями с севера, постоянно стремились утвердить свою власть в горах.