Николай Дубровин – История войны и владычества русских на Кавказе. Георгиевский трактат и последующее присоединение Грузии. Том 3 (страница 13)

Бурнашев уехал из Имеретин, но спокойствие в ней не установилось. Сардар князь Папуна Церетели первый подал повод к новым волнениям. Провозглашая своего шурина царем, Церетели рассчитывал на многие преимущества, но, к своему сожалению, заметил, что Давид не оказывает ему никаких предпочтений. Он надеялся быть первым лицом в Имеретин, но увидел, что царь обращается за советами к Бурнашеву и католикосу Максиму, как человеку наиболее сведущему и опытному. Папуна Церетели возненавидел этих лиц и решил противодействовать царю во всем, что не исходило из его советов. Сразу после отъезда полковника Бурнашева он подговорил князя Беро Цилукидзе и других знатнейших особ заявить, что они не согласны на отправку посольства в Россию, и, когда царь стал на этом настаивать, партия Церетели и Цилукидзе решила оставить Давида. Покинув царскую резиденцию, они разъехались по домам. Удивленный таким поступком, Давид послал спросить их о причине отъезда и потребовал, чтобы все князья оставались при нем до отправки посольства.

«Мы о посольстве ничего не знаем, – отвечали князья посланным, – и если царь хочет, то может сам ехать в Россию, а из нас никто не поедет».

Приехав сам в Кутаис и зная, что источник всех волнений князь Папуна Церетели, Давид просил бывшего при нем доктора Виттенберга узнать о причине неудовольствий.

– Отчего вы так поспешно оставили царя, – спросил Виттенберг Папуну Церетели, – вы, который содействовал возведению его на престол?

– Нам досадно было, – отвечал тот, – что царь переговаривался с полковником Бурнашевым без нашего согласия.

– Но ведь вы все тут были и также с Бурнашевым говорили.

– Правда, мы с ним говорили, но мы просили царя, чтобы он с ним никакого дела не имел, а царь делал все это нам в досаду.

– Что же вы теперь намерены делать? – спросил Виттенберг.

– Возведем на престол малолетнего Давида, – отвечал решительно Церетели.

Это известие встревожило царя, тем более что, еще не упрочив своей власти, он получал тревожные вести из Турции. Порта объявила царем Имеретин находившегося в изгнании князя Кайхосро Абашидзе, который обещал турецкому правительству платить дань и посылать ежегодно в Константинополь 190 мальчиков и девочек[113]. Князь Абашидзе отправил письма первейшим князьям Имеретин, в которых сообщал, что Порта обещала дать ему двенадцать тысяч войска и что в самом скором времени он явится в Имеретию.

«Мы получили письмо из Турции, – говорил загадочно князь Зураб Церетели лекарю Виттенбергу, – и скоро в Имеретин произойдет нечто новое».

Виттенберг знал, на что намекает Зураб, знал, что речь идет о прокламациях князя Абашидзе, и потому старался описать Зурабу Церетели бедствие, в которое будет вовлечена Имеретия, если опять подпадет под власть турок, и при этом заметил, что Россия не придет уже вторично на помощь.

– Конечно, – говорил Виттенберг, – России до Имеретин очень мало нужды, но вспомните, что потомки ваши будут оплакивать это несчастье.

– Я всей душой рад бы был, – отвечал Зураб, – и желаю, чтобы Россия приняла Имеретию под свое покровительство, но что мне делать, когда брат и Беро Цилукидзе не хотят, чтобы послы были посланы в Россию.

– Уговорите вашего брата, оставьте Цилукидзе и обратитесь к царю, Цилукидзе одному нечего будет делать.

Совет Виттенберга подействовал, и князья Церетели помирились с Давидом[114]. Царь хотел воспользоваться примирением и наказать князей Цилукидзе. Он приказал окружить дом их в Кутаисе, чтобы захватить всю семью в свои руки. В то время одна из дочерей князя Цилукидзе была уже сговорена за царевича Вахтанга, сына царя Ираклия, и жених должен был в самом скором времени прбыть в Кутаис. Узнав об опасности, угрожающей семейству князей Цилукидзе, царевич Давид Арчилович, как родственник Вахтанга, собрал вооруженную толпу и отправился на выручку осажденных. Опасаясь кровопролития, а главное, вмешательства Ираклия II, царь Давид оставил свое намерение захватить Цилукидзе и, чтобы задобрить царевича Давида, решил уступить ему в области Раче крепость Минду со всеми принадлежащими к ней домами и вотчинами[115].

Князья Цилукидзе примирились с царем и присягнули быть ему верными, а Давид не только простил их, но впоследствии выхлопотал даже одному из них, а именно сардару, награду от щедрот императрицы[116]. Царевич Давид Арчилович приобрел своим поступком большое влияние в Имеретин, но вместе с тем и нерасположение царя и всей преданной ему партии. «Мы и Давид, племянник наш, – писал царь полковнику Бурнашеву[117], – спокойны не будем и между нами согласие и любовь совершенна быть не может, да и жизнь наша благополучна. Для того просим донести его высочеству царю (Ираклию), дабы он дозволил сего молодого человека воспитать порядочно и приказал непостоянных людей отдалить на малое время для нашей общей пользы».

Имеретинский царь видел в царевиче Давиде опасного соперника и потому, естественно, искал случая или ослабить его, или вовсе удалить из Имеретин. Возникшая между ними вражда, как увидим, стала поводом ко многим волнениям в стране, и без того отличавшейся полнейшим безначалием, где власть царя не была еще упрочена, где князья и народ привыкли к своеволию, где каждый искал случая ловить рыбу в мутной воде и обогатиться за счет ближнего. Только участие России удерживало Имеретию от разложения и окончательной гибели.

Зная о покровительстве России, правитель Мингрелии князь Дадиан признал над собой верховную власть имеретинского царя, его примеру последовал и правитель Гурии. На взаимном свидании царь Давид и оба этих владельца постановили жить в мире, содействовать друг другу во всем, что касается спокойствия и целости Имеретии, и в особенности действовать единодушно против внешних врагов, которые уже готовы были вторгнуться в Имеретию.

Правитель Гурии и Дадиан Мингрельский получили но нескольку писем от князя Кайхосро Абашидзе, в которых он уведомлял о скором прибытии в Батум с многочисленным турецким войском и призывал на соединение с ним, если они не желают своей погибели[118].

В мае князь Кайхосро Абашидзе прибыл к анатольскому паше Аджи-Али и вручил ему фирман Порты, повелевающий собрать тридцать тысяч войска и отправиться с ним после праздника Байрама в Имеретию для возведения князя Абашидзе на престол.

«Сам-то я не поеду и из ближних своих чиновников тоже никого не отправлю, – говорил паша одному из наших чиновников[119], – а пошлю кого-нибудь из посторонних. Если Россия или Грузия вступятся за Имеретию, то, не принимая участия, буду смотреть на это дело как человек посторонний».

Не смея ослушаться повелений Порты, Аджи-Али-паша отправил в Поти несколько судов с провиантом и приготовлял войска для отправки туда же.

Получив сведения о намерении князя Абашидзе вторгнуться в Имеретию с турецкими войсками, царь Давид стал готовиться к обороне. Он собирал войска и, чтобы защита отечества была успешнее, прибег к хитрости. Царь составил подложное письмо, будто бы присланное ему генералом Потемкиным, и прочел его в собрании вельмож и народа. Выслушав письмо, в котором обещалась помощь России в случае, если имеретинцы будут действовать единодушно против общих врагов, все собравшиеся поклялись защищаться до последней капли крови и постановили немедленно отправить посольство в Россию[120].

В состав посольства были назначены католикос Максим, сардар и салт-ухуцес князь Зураб Церетели, первый мдиван-бег князь Давид Квенихидзе и князь Бессарион Габанов. В конце августа послы выехали в Петербург, куда и прибыли в день Рождества Христова, 25 декабря.

На третий день после приезда посольство было принято князем Потемкиным, величественный вид и веселое лицо которого, по выражению католикоса Максима[121], «обещали нам покровительство». Светлейший обнадежил их милостью императрицы, которая пожаловала посланным 8000 рублей[122] и 29 декабря удостоила их аудиенцией. Послы были в восторге от привета великой монархини, ее обнадеживаний и, наконец, от самой церемонии их представления императрице.

Пожаловав царю орден Св. апостола Андрея Первозванного и богатые подарки как ему, так и его супруге, императрица писала Давиду[123]:

«Чувства усердия и преданности вашей и всего подвластного вам народа к нам и империи нашей, изъясненные в письме вашем, с посланниками вашими нами полученном, мы приемлем с отличным благоволением.

Отпуская сих посланников ваших, коих усердие к нам и ревность к добру отечества их хвалы достойны, возобновляем вашей светлости наши уверения, что мы, сохраняя вас и всех зависящих от вас в нашей императорской милости и покровительстве, не престанем пещися о благе имеретинских народов.

Подтверждаем желание наше, чтобы ваша светлость, по примеру достославного предместника вашего блаженного Соломона, в случавшихся делах и надобностях откровенным образом относилися к нашему генерал-фельдмаршалу князю Григорию Александровичу Потемкину, которому главное начальство и управление пограничных военных наших сил и дел в том крае от нас вверено, и добрые его советы принимали и исполняли»[124].

В то время когда в Петербурге для посольства праздник следовал за праздником, в Имеретин происходили другого рода события: там вторгшиеся турки грабили и разоряли страну.